Виктор Петрович стоял перед зеркалом и внимательно рассматривал себя. Лысина. Нельзя сказать, что волос на ней совсем нет. Но они редкие тонкие и седые, вьются, как еле заметная дымка. Брови слегка кустятся, пористая кожа на носу. Глаза красноватые, смотрят невесело. Ну под глазами мешочки, это тоже не украшает. Зато зубы отлично выглядят. На верхней челюсти почти новый, в прошлом году только сделали, пластмассовый протез. Ровные красивые зубы один к одному. Самое молодое, что есть на лице у Виктора Петровича. И кто такой Виктор Петрович? Виктор Петрович — педофил.

Больше всего его удручал этот вывод в сочетании с впечатлением от собственной внешности. Он испытывал к себе настоящее отвращение. Будь его воля, приговорил бы себя к расстрелу, не думая ни минуты. За бытовое разложение, за предательство основ морали. За мысли недостойные советского офицера. Вон шкаф, в шкафу висит мундир с орденами, который Виктор Петрович одевает на день Победы. И с какими глазами он наденет теперь этот мундир? С какими глазами?!

Главное, соседка ему сказала, что у Гущиных мальчика, оказывается, посадили в тюрьму за развращение малолетних. Виктор Петрович не понял, как это? Тот же сам малолетний. А восемнадцать исполнилось? Восемнадцать лет. Тогда другое дело. Виктору Петровичу исполнилось восемнадцать лет в сорок втором году. Он уже успел к тому времени поступить в военное инженерное училище, а через четыре месяца был на фронте. За что сажать восемнадцатилетнего пацана? Это его! Его, Виктора Петровича надо сажать, а лучше сразу расстрелять.

А что делать? Если ночью спать нельзя, если ни о чем другом думать не получается. Потому, что она прислала свою фотография в одних трусиках и смотрит с этой фотографии на Виктора Петровича так, что остается только… Что остается? Ничего не остается! Вот прямо вытянул бы ее из этой фотографии, положил на диван, взял бы… Да ты с ума сошел на старости лет!

Смотрит Виктор Петрович на фотографию, потом на себя в зеркало. Ну что ты будешь делать. Никуда не денешь семьдесят шесть годочков. Складки на шее, красные пигментные пятна на голове. Кавалер, мать твою. А она стоит в одних трусиках, не боится, и вся смотрит на тебя. Два зрачка и два соска. И в письме пишет — я, пишет, вам в прошлый раз по ошибке прислала фотографию. Просто перепутала, мне почта ваш адрес подсказала, я не посмотрела. А как представила, что вы на эту фотографию смотрите, так мне до того стыдно стало. Мне, когда стыдно, я просто не могу, я все бросаю, и…

И тогда Виктор Петрович окончательно решил обратиться к колдуну. Объявление в газете «Из рук в руки». Колдун взял три тысячи и сказал, что все отлично сделает, и проблема решится. Но, когда он колдовал, Виктору Петровичу стало противно, что он так глупо позволяет себя обманывать. Виктор Петрович наорал на колдуна, но требовать обратно три тысячи было неудобно. Он же сам пришел и сам эти деньги дал. Колдун сказал — ну не хотите, не надо. Но смотрел как-то странно. Прошло два дня и совершенно неожиданно дело повернулось. Ничего в самочувствии Виктора Петровича не изменилось, к сожалению, и зря он отдал три тысячи, так он думал. Но вдруг девушка прислала еще письмо. И предлагает встретиться. Ай да колдун. Не этого хотел Виктор Петрович, не этого. И не об этом просил. И не за это давал деньги. Но случилось именно это.

Ну и она пишет, что музыкант («Стрелы севера» — с новой язвительностью подумал Виктор Петрович) оказался такая сволочь, деньги стал у нее забирать, долбаться ему не на что. Уехал на заработки куда-то в Курган. На звонки не отвечает.

Виктора Петровича письмо раздавило. Несколько дней он так и ходил раздавленный, не зная, что делать. Потом сел и честно написал, что он говорил неправду, что он старик, что он на фотографию смотрит часами. Еще два дня была тишина. Никакого ответа. Сегодня написала: теперь вообще от стыда сходит с ума, все время об этом думает, надо встретиться.

А сейчас же компания идет против педофилов. Где встретиться? Здесь, в его квартире? А вдруг это его специально заманивают. А вдруг кто-то уже руки потирает? Например, кто-то наткнулся на его переписку. Они ж там любую почту могут прочитать. Как же иначе? И взяли специально фотографию ему прислали. Он пригласит, они и придут. Здравствуйте, Виктор Петрович уважаемый. Так вы, оказывается, педофил? Вот хорошо, вы нам статистику поимки педофилов поправили. Пожалуйте в машину. Посадим вас в тюрьму, защитим от вас бедных невинных девочек.

Вот тут-то Виктор Петрович и пришел в ярость. Что же это такое делается? Где вы видели невинных девочек? Невинная?..

Да, ответил он сам себе. Невинная. Но она свое фото голое присылает мужчине, это от чего? От невинности? Опять сел за стол, кликнул мышкой и посмотрел на появившееся на мониторе изображение, долго смотрел. Да, сказал про себя, она невинная. Она девочка, у нее гормоны.

А я? У меня что? Гормоны или хрен собачий? У меня такие гормоны, что я на стену лезу. Ну ладно, я старик, я жизнь прожил. Я должен уметь отвечать за свои гормоны. Но я не умею. Расстрелять меня за это!

Виктор Петрович пошел на кухню и долго умывался холодной водой. Вернулся в комнату, монитор к этому времени, к счастью, погас. Теперь на нем опять было звездное небо, звезды неслись навстречу Виктору Петровичу, как будто он летит среди них в прозрачной капсуле.

А чего я, собственно говоря, боюсь? Что посадят меня? Чего я испугался, тюрьмы? Я старый, сзади я там никому не нужен. Ловушки мне устраивать? Та клал же я на ваши ловушки с предметом.

А вдруг это не ловушка? А вдруг она сама прислала фотографию? Не побоялась. Не побоялась неизвестно кому, другу какому-то по переписке, прислать свою такую фотографию. А ведь ей тоже страшно было. Не страшно девочке в шестнадцать лет? Очень страшно. Но желание, чтобы я увидел эту фотографию было сильнее страха. Так что, получается, я трусливее этой девочки? Я понтоны ставил под огнем, мосты чинил под бомбами. А после войны сколько грозили? Расстрел, расстрел! Да расстреливайте на здоровье, сажайте сколько хотите, я свое знаю. И я, получается, трус, а она — нет.

Все! Пусть она придет. Пусть будет, как будет. Пан или пропал. Пропал так пропал. Хер со мной. Пойду сидеть, сдохну, в конце концов, сколько там мне осталось. Кому я нужен? Кто обо мне заплачет? Да никто. Никто. Сын сколько лет не отзывается. Никому я не нужен. Никому я, мать твою, не нужен. Никому! И нахер пошли ответственные товарищи из карающих органов. Нахер!

На этих выкрикнутых про себя Виктором Петровичем словах в комнату переваливаясь вошла собака. В зубах у нее был поводок. Виктор Петрович смотрел на нее и на глазах у него выступили слезы. Да, вот о ком он не подумал.

Трус он или не трус — неважно. Он не встретится с девушкой, которая прислал письмо. Он не имеет права. Он не имеет права. Как же так? Ничего не болит, а жить нельзя.

В каком-то оцепенении он надел собаке ошейник, пристегнул поводок. Сам влез в свои летние босоножки, взял палку, опираясь на которую чувствовал себя увереннее. Открыл дверь, пропустил собаку, закрыл дверь. Вызвал лифт. Выходя из подъезда, зажмурился от яркого солнца, собака пошла влево в сторону Пушкинской. Мимо проехала по двору машина. Семерка, отметил он про себя. В машине соседка сверху, еще кто-то.

В проходе между домами увидел трех каких-то странных мужиков. Мужики блондины все трое, похожие друг на друга, как братья. Один лежит у стены дома, второй встал и помогает подняться третьему.

Виктор Петрович на всякий случай взял короче поводок, он знал, что собака не выносит пьяных. Но ее реакция превзошла все ожидания. Бедная закормленная до полного отупения, еле двигающаяся собака вдруг рванулась с совершенно не свойственной ей злобой, дико зарычала, почти вырвала поводок из руки Виктора Петровича. И с таким рычанием, свидетельствующим о намерении немедленно вцепиться зубами, кинулась на стоявшего к ней спиной одного из блондинов. Виктор Петрович все-таки в последний момент удержал ее, она почти повисла на поводке, да что за черт в нее вселился? Блондинистый мужик повернулся, посмотрел на собаку, на Виктора Петровича. Как показалось Виктору Петровичу, подумал… И вдруг очень ловко ударил собаку ногой. У Виктора Петровича потемнело в глазах.

Он услышал в голове свой собственный крик — что ты делаешь? Но уже сделал это, со всего размаху звезданул ударившего собаку блондина палкой по голове. Тот, естественно, упал. Двое других тут же вскочили, схватили упавшего и поволокли в сторону Пушкинской. Виктор Петрович остался стоять, замерев с палкой в руке.