Лев Иосифович сидел на лавочке во дворе, в котором жила когда-то Лена. Он сам не понимал, зачем пришел сюда. Здесь время остановилось, и только горка птичьего говна на газовой трубе, идущей вдоль стены, стала выше. Вон стоит во дворе новый BMW. Кто-то разбогател. И окна новые вставлены. И дверь новая, красивая. Но говно с трубы убрать, видимо, не пришло в голову. Это не его труба. Это общая труба и общее говно. Въезжать во двор оно пока не мешает.

Что вообще такое происходит? Если Лена погибла, а ты любил ее, это еще не значит, что она какая-то особенная. Бывают всякие совпадения. Ну родит Марина ребенка. Может, надо радоваться, а не паниковать? Почему с ней что-то должно обязательно случиться?

Но ведь уже это началось. Зачем мальчика посадили? Что он, бандит? Сексуальный гангстер какой-то опасный? Обычный вроде мальчик. Следствие идет так, будто нарочно ничего не хотят выяснить, а только все запутать. Экспертизу провели на тему Марининого состояния психики в результате полового контакта в несовершеннолетнем возрасте. Написали — состояние повышенной возбудимости, присутствует фактор беспокойства, страха.

Новый следователь сказал:

— Вот видите?

— Что, вот видите?

— А то, что пострадавшая, типа, пострадала, все-таки.

Страхи у нее и беспокойства.

— Конечно, вы ее парня посадили в тюрьму и удивляетесь, что она о нем беспокоится.

А следователь говорит:

— Не занимайтесь демагогией. У нас есть экспертиза, на нее и будем опираться.

— Ну опирайтесь, что можно сделать?

Он старался помочь мальчику, подключил своих знакомых, но знакомые по очереди сказали одно и то же, только разными словами. Что помочь можно, но это не просто, что они попробуют еще сделать то и то. Поговорить с тем и тем. И тогда…

Но Лев Иосифович видел, что надежды, которые они пытаются внушить себе и ему, это призрачные надежды.

Вон ее окна.

Итогом всех этих рассуждений являются одни вопросы, остающиеся без ответов. Вообще-то фактор беспокойства присутствует и у Льва Иосифовича, причем достаточно сильный, хотя его и не совращали в отрочестве. «Жаль, что не совращали», — подумал он. Кайфа никакого, а фактор беспокойства все равно есть.

Очень жарко, двор был совершенно пустой, залитый солнцем. Ни одного человека, кроме самого Льва Иосифовича. Вдруг дверь рядом с бывшими ее окнами распахнулась, и вышел мальчик лет семи. В руках у него был фотоаппарат. Он пошел от двери прямо к Льву Иосифовичу, сидящему на скамейке. Стал перед ним и рассматривал его с любопытством, как будто в Льве Иосифовиче он увидел что-то интересное.

— Что ты хочешь, мальчик? — спросил Лев Иосифович.

— Хочу тебя сфотографировать, — сказал мальчик.

— Зачем тебе? — Лев Иосифович как-то без энтузиазма отнесся к идее фотографироваться.

Мальчик же смотрел серьезно, спокойно, и фотографирование Льва Иосифовича по всей видимости казалось ему делом совершенно естественным.

— А ты в гости тут пришел? — спросил мальчик.

— Ну… можно так сказать, — Лев Иосифович стал вставать с лавки, но мальчик сделал такой задерживающий жест ладошкой, и, так и не получив окончательного разрешения, нажал все-таки на кнопочку.

— Понимаешь, — сказал мальчик, — я во дворе всех уже сфотографировал. А ты тут не живешь, поэтому я фотографию тебе не отдам.

Фотография к этому времени вылезла из верха фотоаппарата, мальчик помахал ею, чтобы она хоть немного подсохла, и отдал в руки недоумевающему Льву Иосифовичу.

— Ну до свидания, — сказал мальчик. Повернувшись, он подошел к двери, из которой вышел пару минут назад, и скрылся за ней. Лев Иосифович оглядел зачем-то пустой двор, встал, и только тогда посмотрел на фотографию.

Фотография была совершенно обычная, большая, из детского игрушечного аппарата. Еще даже не просохшая до конца. На ней Лев Иосифович чуть наклонился вперед, собираясь встать с лавки. Рядом с ним на лавке сидит Лена. В летнем платье, которое Лев Иосифович отлично помнит. Она смотрит со снимка прямо ему в глаза и улыбается счастливой улыбкой. Причем явно выглядит старше, чем в год, когда погибла. Как будто все это время, все эти годы, пока Марина росла, Лена тоже была живая, и стала естественно старше. И смотрит она с фотографии совершенно как живая. Как будто этот снимок — окно в другую реальность, где…

Лев Иосифович оглянулся, посмотрел на лавку. Там, конечно, никого не было. Он кинулся к двери, за которой исчез мальчик. Дверь не была заперта, за ней он увидел три стершиеся деревянные ступени. И две двери на площадке. Обе обитые темным дермантином. Очень давно обитые. Лев Иосифович позвонил в первую. Которая когда-то была Лениной дверью. Открыла баба лет семидесяти в переднике.

— Извините, — сразу, не дожидаясь ее вопроса, сказал Лев Иосифович, — я ищу мальчика, который только что был на дворе. Мальчик лет семи с фотоаппаратом.

— Нэчбго нэ чутэ, — ответила баба, — нэ ма ныкого.

Появилась другая женщина помоложе. Лет около шестидесяти. Довольно крупная.

— Нету тут никакого мальчика, — сказала она довольно враждебным тоном. Как будто наличие мальчика уличало бы ее в чем-то плохом.

— Может, он живет в другой квартире? Я его только что видел во дворе. Пожалуйста, — попросил Лев Иосифович, — помогите мне его найти.

— Я вам русским языком говорю, — слегка надвинулась женщина, как будто собираясь помешать Льву Иосифовичу ворваться в квартиру, — нет тут никакого мальчика. Вообще в доме нет.

— Но я его только что видел во дворе, — сказал еще Лев Иосифович.

— И что, понравился? — ехидно спросила женщина, — Мальчика ему…. Иди отсюда, педофил!

И дверь с грохотом захлопнулась перед носом Льва Иосифовича.