Утром, когда стало светло, вошли в одиночную камеру, в которой находился заключенный Гущин. Он спал. Но не был в коме, как те двое неизвестно как оказавшиеся ночью в его камере. Сразу проснулся. Его привели в кабинет начальника тюрьмы.

Начальник спрятал в ящик письменного стола листок, на котором что-то писал. Борис успел заметить характерную форму текста, стихи. Борис не ошибся.

У начальника большие усы и страшные на выкате серые глаза. Даже в сидячем положении он выглядит большим мужчиной, очень сильные руки с огромными кулаками, большой живот, не дающий придвинуться близко к столу. Грубый солдафон не похож на поэта. Да он и не поэт, просто у него потребность как-то выразить очень сильные чувства, которые как раз нахлынули. У него роман с девушкой намного младше, когда он о ней думает, ему хочется одновременно плакать и драться. Он сидит за столом, это хорошо. Потому, что он чувствует, как его дерево растет. Если бы начальник не сидел в кресле, а встал перед заключенными, это дерево еще сильнее пугало бы их, и так испытывающих надлежащее уважение. Стихи сами льются на бумагу. Ни для кого, просто рождаются. Без всякой мысли о публикации. Тем более, что они очень откровенные.

Если ночью в Пятигорске Хрен вбиваю я в тебя, Ты пойми, моя родная, Это делаю — любя.

От толчков моих ты в стену Уперлася головой, Я хватал тебя за груди, Ты стонала. Боже мой!

Я тебя, моя родная…

Но тут ввели заключенного, и листок со стихами пришлось быстро спрятать в стол.

Начальник не был трусом и, приказав всем выйти, остался с Борисом один в кабинете. Он все-таки встал из-за стола, подошел к вешалке, вытащил из кобуры, висящей на ней, пистолет. Сел напротив Бориса, положил пистолет перед собой на стол.

— А хочешь, — сказал начальник тюрьмы, — я тебя застрелю прямо сейчас?

— Мои проблемы сразу закончатся, — ответил Борис, — а ваши начнутся.

— Не боись, — набычился начальник тюрьмы, — экспертиза будет, комар носа не подточит. Инфаркт, про дырку и пулю ни слова.

— Вы только не волнуйтесь и спрячьте пистолет, — начал Борис, и не останавливаясь, продолжил. — Я не про экспертизу. Вы же понимаете.

— Что я понимаю?

— Что проблемы бывают не только из-за экспертизы.

— Ты что, мне грозишь?

— Это вы предлагаете меня застрелить. Я, наоборот, за мир.

— Ну? И что?

— Вы отлично знаете, что со мной хотели сделать. Но не сделали. У вас часто такие вещи случаются?

— В жопу, что ли? — улыбнулся начальник тюрьмы, откладывая пока пистолет в ящик письменного стола. — Так это ж будни наши. Будни! Но чтобы из-за такой херни всю тюрьму на уши поставить…. Никогда такого не было. Зэки говорят, ты оборотень. Если тебя не замочить, ты сам всех замочишь.

— А мне зачем кого-то мочить? — удивился Борис. — Я спокойно жил, никого не трогал

— Это не мое дело, как ты там жил, — прервал начальник тюрьмы.

— Теперь ваше, — сказал Борис, — ко мне в камеру вчера двоих привели, чтоб меня убить. Вы же знаете.

— И чего ты с ними сделал?

— Они не умерли, — сказал Борис, — даже не больны, только спят. Вот если бы они умерли, вам бы пришлось объясняться.

— Ты за меня не беспокойся, — зарычал начальник тюрьмы, — ты за себя беспокойся.

— Просто не трогайте меня, — Борис говорил спокойно, как будто объяснял сокурснику что-то перед экзаменом, — просто не трогайте. И деньги пусть адвокату вернут. Это не хорошо, взять деньги, а слово не сдержать. Так нельзя делать, вы скажите вашему знакомому.

— Какие, блять, деньги? — поиграл желваками начальник.

— Тем более, — продолжал Борис, — значит, он и вас, получается, обманул. Не поставил в известность. Нехорошо поступил. Пусть отдаст деньги.

— И что? — опять набычился начальник тюрьмы.

— И все будет тихо и спокойно, — продолжил объяснение Борис, — все дни будут такие, как обычно.

— А если нет? — сощурился начальник тюрьмы.

— Тогда, — сказал Борис, — будет все как сегодня ночью.

— Да кто ты, еб твою мать, такой! — ударил кулаком по столу начальник.

— Честно сказать? — тон Бориса был таким же ровным, он никак не отреагировал на крик.

Начальник тюрьмы слегка даже привстал со своего кресла. Он вдруг отчетливо понял, что этот говнюк, сидящий напротив, сейчас скажет правду. Не будет юлить, выкручиваться, скажет прямо все как есть.

— Я сам не знаю, почему эти вещи со мной происходят, — сказал Борис, глядя в глаза начальнику тюрьмы, как будто тот был свой, близкий человек, которому можно довериться. И повторил:

— Я не знаю. Но именно поэтому я не могу это контролировать. Просто не трогайте меня. У вас будет все как раньше.

— Если ты не можешь контролировать, я тем более не могу. В этом учреждении я должен все контролировать.

— И пусть адвокату вернут деньги, это очень важно. Я тогда пойму, что мы договорились.

Начальник тюрьмы смотрел перед собой, его большие усы вдруг зашевелились и стали дыбом. Он открыл ящик письменного стола, опять достал оттуда пистолет, снял с предохранителя и направил на Бориса.

— Не загоняйте себя в угол, — сказал Борис.

Рыжик легко вскочил на стол, сел напротив начальника и громко замурлыкал. По реакции кота Борис понял, что начальник стрелять не будет. Начальник же тюрьмы вдруг стал беспокойно оглядываться, посмотрел на Бориса как-то растерянно и пробормотал:

— А чо это тут кот мурлыкает?

— Нет тут никакого кота, — сказал Борис и вздохнул.

— Блять, херня какая-то, — буркнул себе под нос начальник. Нажал на кнопку, что-то тихо прогудело и вошел конвойный.

— Увести, — сказал начальник.

Конвойный без выражения посмотрел на пистолет в руке начальника. И как-то менее уверенно, чем обычно, приказал — встать!

Борис, аккуратно отодвинул стул, встал и протянул руки, чтобы на них конвойный надел наручники.