Микрюков Игорь Степанович вообще-то не любил ни кофе, ни чая. Стакан горячего чая с лимоном и сахаром или стакан же горячего кофе со сгущенным молоком были для него просто завершающим этапом приема пищи, к ним полагался пирожок с повидлом, печенье «Шахматное» или «Лимонное», сочник из магазина. Ни кофе, ни чай не были для него особым обрядом, таким, как, например, для Тамары Борисовны Иевлевой утром очень крепкий кофе без молока и сахара, разумеется. Кофе этот варил для нее Гущин старший, то есть Женя. Сам он добавлял себе в кофе ложку сахара. Вообще-то Игорь Степанович предпочел бы яичницу с колбасой. Но в городе свои порядки.

— Как ты смотришь на яичницу с колбасой, — тут же спрашивает Тамара.

Микрюков кивает энергично, чтобы скрыть улыбку. Вампирские штучки, сказал бы Женя, если бы тоже прочитал мысли Микрюкова. Но Женя не слышит его мысли, а Тамара немного слышит. Хотя это может быть просто совпадение. Не так уж трудно просто догадаться про яичницу с колбасой.

По Томе не скажешь, спала она ночью или нет. Она всегда выглядит одинаково прекрасно. А вот Женя спал, она не допустит, чтобы он ворочался сбоку на бок, ходил курить и пить воду. Женя спал, да и это видно, в конце концов. Пусть он и бодр и с чашкой кофе в руках, но сны еще летают вокруг него, хоть уже и не снятся.

Игорь Степанович отлично спал.

Он вообще всегда засыпал, как только касался головой подушки. Так было, конечно, и на этот раз. Ни летучие мыши, ни умерший несколько лет назад огромный кот не беспокоили его. Хотя они и не произвели бы на него особенного впечатления. То есть Игорь Степанович, конечно, оценил бы по достоинству, но он видел вещи и более впечатляющие, и довольно много таких вещей, и у него выработалась некоторая привычка не слишком сильно переживать из-за всяких явлений, возникающих на пересечениях разных реальностей.

Но спать он пошел после того, как говорил на балконе с Томой. А говорили они, когда Гущин уже уснул.

Гущина решено не впутывать, он останется совершенно легальной прозрачной инстанцией для официального общения с органами. Лучше, чтобы он действительно ничего не знал, так будет убедительнее. К тому же у него больное сердце.

— Ну теперь, быстро говори, что ты узнал через этого своего очень осведомленного старого приятеля? Сам же ты не лазил туда, надеюсь?

— Тома, что я могу тебе сказать, хлопец быстро повзрослел. Главное, что он не боится. Я не про тюрьму. Я про наши дела, ты понимаешь. Принял все, освоился. Он же раньше, ты сама говорила, обычный хлопец был, без всяких этих… А тут он много стал видеть. Ну и я тебе говорил, охраняют его.

— Кто и от чего его охраняет?

— Кто, я не знаю. Но те… ну… что его обидеть хотели, у всех лица порваны, как будто их рысь подрала. А Борис чистенький в одиночке сидит, где его никто тронуть не может. Ну? Я говорил, его охраняют.

— А кто, ты не знаешь?

— Не знаю. На летучих мышей не похоже. Они и не пролезут туда, и ран таких глубоких нанести не могут.

— Фролов?

— Нет, точно нет. Фролов, наоборот, поубивал бы их всех. Да и не придет теперь Фролов. Отец Илларион его навсегда забрал вниз. Подальше от этих дел, ты помнишь — каких.

— А сам он как?

— Борька, что ль?

— Ну не Фролов же?

— Ну да, — широко с удовольствием улыбнулся Микрюков. — Спит хорошо. До самого подъема. Какого-то страшного урку пришлось в общую камеру поместить. Чтоб, значит, для Борьки место освободить. Но начальник учреждения сказал, а его слово — закон. И ты понимаешь, Тома, люди же по-разному реагируют. А он правильно все понимает. Права не стал качать. Никого не обидел. Только защищался.

— Да, и вот это мой главный вопрос. Кто на него нападает? Почему на него кто-то нападает?

— Тома, это общая камера, там контингент.

— Это не вся правда.

— Ты понимаешь, — Микрюков как-то замялся, — даже не знаю, как тебе сказать, только ты не волнуйся. Уже все уладили. Там свои правила. Следователь хотел, чтоб на хлопца надавили в камере.

— Как надавили?

— Ну, попугали, Тома, я ж подробностей не знаю.

— Игорь, ты прекрасно знаешь все подробности.

— Тома, ну не заставляй меня говорить!

— Как это, не заставляй? Это же Боря. Я должна знать.

— Ну… побить хотели.

— Ты же знаешь, что меня обманывать бесполезно.

— Ладно, скажу. Хотели… ну… бойкот ему объявить.

— Какой бойкот? Что ты бред какой-то говоришь? Там что, политзаключенные? Эсеры? Ладно, я все поняла.

Игорь Степанович увидел, как лицо ее окаменело.

— Тома, главное, что сейчас все нормально. Он мстить никому не стал. Я ж говорю, никого не обидел. О нем хорошо говорят. Только его бояться. Там слух пошел, что он оборотень.

— Этого еще не хватало, — вздохнула Тома.

Игорь Степанович закурил, при вспышке спички Тома увидела, что он опять улыбается.

— В общем хлопец, Тома, весь в тебя и в отца. Я прямо рад за тебя. Он ошибок вообще не делает. Все говорит правильно. И с адвокатом говорил, и с начальником изолятора. С ворами говорил, Тома, мне передали — ни одного неправильного слова не сказал. А ему ж научиться негде было.

— Ну?

— А что меня больше всего удивило, он про свои дела не так волнуется. У него уверенность, что все выяснится, и он выйдет. И он за то, что ему в тюрьме могут сделать, тоже не так волнуется. И что он сам не такой, и все вокруг не такое, как он думал, и что с ним разные странные вещи случаются, и все эти летучие мыши, он за это тоже не так волнуется. Он знаешь, за что волнуется, Тома? Он за тебя больше всего волнуется. Вот так. За тебя. Как ты это все переносишь. Он даже так за эту свою Марину не волнуется, как за тебя.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю, мой знакомый разговор Борьки с адвокатом подслушал. Тома, ты только не сорвись, Борька этого больше всего боится, что ты не выдержишь. Сделаешь что-нибудь такое.

— Что, например? — спросила Иевлева.

— Ну не знаю, — слегка зевнул Игорь Степанович. — Нападешь на тюрьму, украдешь прокурора.

— Не буду я красть никакого прокурора. Если честно, я не знаю, что делать.

Игорь Степанович перевел дыхание. Они сидели на балконе, под ними был Пушкинский бульвар, душная ночь, ни ветерка. По бульвару изредка проходили люди. Если прислушаться, то можно было разобрать, что они говорят. Тамара Иевлева и Игорь Степанович говорили тихо. Вряд ли кто-то мог подслушать их. С нижнего балкона доносился храп, но, к счастью, не очень громкий. Это сосед Виктор Петрович спал на раскладушке, считая, что сон на воздухе полезнее, а комаров он, как мужественный человек, презирал.

И вот на утро, когда яичница с колбасой была уже съедена, но до сигареты, полагавшейся после завтрака, еще не дошло, Гущин вдруг сказал.

— Ну хорошо, уважаемые заговорщики. Давайте, выкладывайте все.

— Ну ты же знаешь… — начала озадаченная Иевлева.

— Да про Борю мне адвокат все рассказал. Я ж говорил вчера. Отдельная камера, и все такое. Молодец, я считаю. Вы мне про этих, про блондинов ваших выкладывайте. Мне кажется, я про них тоже кое-что знаю, чего вы не знаете.