Если предыдущая камера, по мнению Бориса, вызывала ассоциации с поездом, то эта скорее напоминала трамвай. Не набитый битком, но людей довольно много. Сразу бросалось в глаза, что сесть негде. Ходят, стоят, сидят на верхних ярусах, свесив ноги или сложив их по-турецки. Борис был растерян, он даже не понимал, куда положить целлофановый кулек, где сесть и как вообще можно здесь находиться, даже не зная, когда это закончится.

На этот раз его сразу повели к самому главному. Скорее всего, здесь только некоторые имели свои постоянные места, остальные спали по очереди. Так что показывать Борису его место не стали. За неимением оного. Главный был жутко толстый закавказский мужчина в майке, плечи его и руки были покрыты редкими, но тоже очень толстыми и к тому же очень длинными черными волосами. Брови срослись на переносице. Борис подумал, что майка, натянутая до такой степени, должна мешать, давить, раздражать напоминанием о собственном уродстве. А Борису этот человек показался исключительно уродливым. Он долго сверлил Бориса своими выпуклыми совершенно черными глазами и вдруг очень глубоко и сладко зевнул. От этого зевка глаза его увлажнились. Он опять долго смотрел на Бориса, не мигая. Не спрашивал про статью, вообще ничего не спрашивал. Только молчал, правой рукой почесал левое предплечье. Борису показалось, что этот человек уже все знает про Бориса, ему передали информацию из той камеры, где кот Рыжик погрыз молодого вора. И он смотрел теперь на Бориса, и думал — верить ему или не верить этой информации. Наконец он сказал:

— Пусть поспит, — и сам тоже прилег на нары.

Бориса отвели к нарам, согнали оттуда сверху двух человек, и сказали — ложись. И сразу в голове отчетливо прозвучала мысль — не ложись! Борис оглянулся, трое стоявших в нескольких метрах от него, смотрели ему в спину, но, как только он оглянулся, отвели взгляд.

Дверь опять открылась. Громко назвали фамилию Бориса. Он подошел к двери, надели наручники, повели по коридору. Привели в какую-то комнату, сняли наручники, посадили за стол. В комнату вошел адвокат Бориса.

Адвокат Михаил Георгиевич Коньков видел ситуацию с такого ракурса, который позволял принять во внимание интересы всех заинтересованных сторон. В том числе и представителей власти. Он хорошо понимал: положительное решение напоминает химическую реакцию горения.

Точно так же, как реакция горения выделяет тепло, положительное решение по делу выделяет денежные средства. Выделенные денежные средства распределяются по структуре, большинство их уходит наверх, как и тепло при горении. Как в реакции горения источником энергии является соединение горящего вещества с кислородом, так же и в процессе принятия положительного решения источником денежных средств является предмет производства, то есть подозреваемый и потом обвиняемый. Соединение его с органами внутренних дел порождает реакцию, выделяющую положительное решение и денежные средства.

Далее следует удивительное — любое решение по делу является положительным. Всегда могло быть принято решение более строгое в отношении обвиняемого. Или статья могла бы быть переквалифицирована на более тяжелую. Но этого не произошло, следовательно денежные средства и так должны быть выделены.

В деле Бориса есть несколько обстоятельств, обеспечивающих интенсивное горение. Подозреваемый не принадлежит к среде, из которой нормально приходят предметы производства. Он к этой среде исключительно не приспособлен. Очень молод, не имеет опыта общения с контингентом. Ему нечего противопоставить естественной агрессивности среды. Эти факторы многократно усиливают опасность для него.

Семья поэтому испытывает сильный страх за свое беззащитное чадо. Кроме того, сам факт следствия и обвинения чувствительно бьет по семье, для которой репутация является очень важным жизненным обстоятельством. И подозреваемый и его семья чувствуют себя в этой ситуации совершенно иначе, чем шпана, которая поставила на уши ларек, а также семья этой шпаны.

Горят более интенсивно и денежные средства должны при горении выделяться в большем объеме.

Именно в этом ключе адвокат и рассматривает перевод своего клиента в общую камеру. Кстати, нахождение подозреваемого в одиночной камере все это время с момента ареста адвокат относил исключительно к своему влиянию и всю заслугу приписывал себе.

И вчера, проинформированный следователем, он немедленно передал компетентному лицу сумму денег, гарантирующую клиенту неприкосновенность в новых обстоятельствах. Он сделал это на свой страх и риск, не сомневаясь, что семья подследственного вернет деньги и еще будет, конечно, благодарна. Вечером он встретится с отцом подследственного и обо всем его проинформирует.

— Здравствуйте, Борис. Как дела на новом месте?

— Петр Андреевич, вы можете мне гарантировать, что мама не узнает?

— Я просто обязан честно все передать твоим родителям.

— Тогда скажите им, что все отлично, не то ответственность целиком ляжет на вас.

— То есть все далеко не отлично, как я понимаю?

— Вы мой защитник, а не мамин. Я в первую очередь решаю, что надо делать. Я, а не мама и папа. И не вы.

— Это очень плохо. Борис, что вы так говорите. Вам только восемнадцать лет. Вы многого не понимаете. Вы даже не представляете себе, как много вы не понимаете. Вы не сделали того, о чем я вас просил. Помните экспертизу?

— Я не хочу с вами спорить. Но вам ничего не расскажу, пока вы мне не дадите слово, что мама не узнает.

— Ну… Борис, вы меня ставите в неловкое положение.

— Я вас ставлю? Вы сколько заплатили, чтобы меня тут не трогали?

— Откуда вы знаете?

— Вы хоть понимаете, в какое неловкое положение сами попали? Если серьезные люди так держат слово, которое вам дали?

— Но кто вам сказал?

— Михаил Георгиевич… ну… знаю, и все. Неважно, откуда. Давайте договоримся. Я сегодня спасу вашу репутацию. Я обещаю, что деньги вернут и извинятся. А вы должны мне обещать, что мама ничего не узнает.

Борис, к огромному удивлению Михаила Георгиевича, оказался прав. Деньги действительно вернули, но в коэффициенте 0,75 %. Остальное уже ушло туда, откуда получить обратно ничего нельзя.

Борис вернулся в камеру. На столе его ждал ужин. Миска с кашей, кружка с чаем, накрытая кромкой хлеба. Когда он сел за стол, никого, кроме него за столом не было. Только Рыжик, огромный кот, пришел по лавке к ноге Бориса, сел рядом и замурлыкал.

Официальная версия того, что произошло наступившей после этого ночью звучала впоследствии так: возгорание электропроводки, паника среди заключенных, многочисленные травмы в виде глубоких царапин, следствие паники.

Администрация и сама догадалась удалить из камеры заключенного Гущина, но это обстоятельство в рапорт не попало. Гущина перевели в одиночку. При этом заключенного из этой одиночки пришлось перевести в общую камеру.

Этой же ночью заключенный Гущин пытался совершить самоубийство. Сплел веревку из порванной им на полосы простыни. И хотел на этой веревке повеситься. Но в последний момент отказался от этого намерения, а двоих заключенных пришлось госпитализировать с тяжелым психическим расстройством неизвестной этиологии. Они кричали: мы не виноваты, нам менты сказали! В тюремном лазарете оба уснули после уколов. Но утром не проснулись, оказалось, что оба впали в кому, и, когда они проснутся, не знает никто.

Пострадавшими из общей камеры никто особенно не заинтересовался. Дежурный принес ваты и два мотка пластыря. Царапин, скорее, порезов было много, были они иногда довольно глубокие и очень похожие друг на друга. Как будто в результате паники заключенные выстроились в очередь и один за другим царапались очень глубоко об один и тот же предмет. Причем точно не нож. И царапались об него охотнее всего лицом.