Сержант открыл дверь, и Борис увидел ряды нар, на которых сидели люди так, как будто они ехали в поезде. В том смысле, что основным их занятием, и это сразу бросалось в глаза, было ожидание. У двери Бориса передали главному по камере из заключенных, конвойный в камеру не вошел, стоял у двери со стороны коридора. Дверь за спиной Бориса сразу закрылась и щелкнул замок.

Борис уже не удивлялся тому, что охрана одета в форму из маскировочной ткани. Зачем, казалось бы, охранникам маскироваться в тюремных коридорах? В маскировочной форме они еще сильней выделяются на фоне дверей и стен. Но Борис разрешил это недоразумение. Смысл формы охранника в том, чтобы она как можно сильней отличалась от формы заключенного. Подчеркивала разницу в их положении. Вот охранник в маскировке может выйти за ворота учреждения, пойти в скверик напротив, зайти за забор строящейся армянской церкви и затеряться в кустах. В камуфляже. Среди обильной летней листвы. И никто его там не заметит. А заключенный никуда пойти не может, его мир, по мысли учреждения, должен быть ограничен высоким забором с колючей проволокой. Камуфляж делает человека невидимым на фоне большого мира, а бурая одежда заключенного маскирует его только на фоне коридоров учреждения. Сама же потребность в маскировке выносится за скобки этого рассуждения как неоспоримый факт. Борис, впрочем, одет в свои джинсы и майку.

Итак, дверь сзади захлопнулась, люди, сидящие на нарах, смотрели на Бориса. Борис поздоровался, ему кивнули в ответ. Подошедший заключенный отвел его к нарам и указал место. Место было верхнее, на нижнем сидело трое, сесть было негде, Борис положил под подушку целлофановый кулек с вещами. И сразу увидел, как Рыжик осторожно идет по одеялу, ложится на подушку, сворачивается и накрывает голову огромным своим хвостом. Но заключенный, стоящий рядом, не видел Рыжика. Огромного серого кота. Он спросил, как зовут Бориса и какая у него статья. Так, будто никакого кота не было прямо перед его глазами.

Борис назвался, сказал номер статьи. Он не воспользовался советом Головни соврать сокамерникам про статью. Головня, впрочем, и так, подумав, направила его в одиночку, сделав свой совет бессмысленным. Но новый следователь требовал признания в растлительных намерениях. Грозил, что сокамерники все узнают. Поэтому Борис просто сразу сказал все, как есть. Заключенный посмотрел на Бориса с большим удивлением и прокомментировал:

— Да, хвастаться нечем.

На этом разговор закончился. Сидящие на нижнем ярусе зеки, конечно, слышали ответ Бориса, но не показали этого, никак не отреагировали, типа, их не касается. Кот тоже не отреагировал, так как ничего нового не услышал.

Борис стоял в растерянности, не зная, что делать дальше. Отошедший старший почти сразу вернулся и сказал:

— С тобой поговорить хотят, — и мотнул головой, предлагая следовать за ним.

Борис оказался в углу камеры возле окна. Перед двумя сидящими на нарах. Одному из них было лет около тридцати, он был одет в джинсы и майку. Другой на вид лет шестидесяти. В спортивных штанах (именно штанах) и рубашке. Он показал Борису на пустое место напротив:

— Садись, в ногах правды нет. Так какая у тебя статья?

Борис снова назвал статью. Молодой разулыбался, но пожилой посмотрел на него, и тот тоже посерьезнел.

— Сколько лет потерпевшей? — спросил пожилой.

— Ей шестнадцать еще не исполнилось, — ответил Борис.

— И что? — спросил пожилой. — Она на тебя написала?

— Нет, конечно, — ответил Борис, — она беременная, мы пожениться хотим, зачем бы она писала?

— Тогда я знаю, кто написал, — сказал пожилой, — Это, наверное, сука акушерка и написала.

Молодой опять заулыбался.

— У нас хата хорошая, — заговорил он вдруг серьезно, — и народа тут поменьше, и порядок. Так что, если тебя о чем-то попросят, ты все делай как говорят, спокойно, без кипиша. Понял? Так для тебя же лучше будет. Ты сразу с воли сюда?

— Нет, я на Ворошиловском, в камере для подследственных был.

— И там тоже знали про твою статью? — это молодой.

— Я был в камере один, — объяснил Борис.

Двое напротив удивленно переглянулись.

— У тебя папа кто? — спросил пожилой.

— Преподаватель в университете, — ответил умный Борис, не став распространяться про папины ученые заслуги и звания.

— Для нас берегли, — сказал молодой, и продолжал. — Тебе с непривычки странным покажется, но это фигня, скоро привыкнешь. А если тебе больно будет, ты напрягайся, как будто какаешь. Так тебе полегче будет.

Пожилой очень внимательно смотрел на Бориса, пока молодой говорил. Борис же слушал так, как будто ему читают телефонную книгу.

— Я своего слова еще не сказал, — вдруг отозвался пожилой.

Возникла пауза. Потом пожилой сказал Борису:

— Ты иди, мы о тебе подумаем.

— Спокойной вам ночи, — вежливо кивнул Борис.

— Ты че, сука, мышей не ловишь? — выпучил глаза на Бориса молодой. Он привык, что, когда он выпучивает на людей глаза, они от этого сильно пугаются. И подчиняются ему во всем.

— А что вас обидело? — спросил Борис.

— Че, спокойной ночи? — вызверился молодой. — Еще ужина не было.

— Но мы, скорее всего, до ночи не будем уже разговаривать, — объяснил Борис.

Возникла опять пауза. Молодой смотрел на Бориса окаменевшим лицом. Борис смотрел как-бы слегка извиняясь, но совершенно спокойно. Вдруг пожилой спросил:

— Ты, правда, жениться на ней хочешь?

— Да, как же… — пропел молодой, — жениться… Повело кота на блядки.

— Вы ошибаетесь, — сказал Борис, — кота на блядки совершенно не повело.

И, повернувшись к пожилому, добавил:

— Конечно, хочу. Думаю, они все-таки выяснят в конце концов, что я никакой не развратитель. Меня выпустят, и мы сразу с ней поженимся. Ей вот-вот будет шестнадцать.

— Да, — пожевал губами пожилой, — дела. Ну иди. Ты потом придешь, мы тебе все скажем.

Борис вернулся к своим нарам. На нижнем ярусе сидели уже только двое.

— Можно присесть? — вежливо спросил Борис.

— Пока можно, — мрачновато отозвался один из сидевших.

Принесли ужин. Потом Борис переоделся в чистое белье, постирал то, что носил весь день. Почистил зубы. Когда в камере потушили свет, он уже лежал на своем месте, готовый ко сну.

В общей камере Борису не понравилось. Никто с ним не навязал никакого знакомства, хотя и не было знаков явного недружелюбия. Какая-то не совсем ясная атмосфера окружала его. Он, конечно, прекрасно понимал, о чем говорил молодой вор, но серьезно это не воспринимал. И как-то не очень боялся. Ему казалось совершенно невозможным, что с ним могут такое сделать. К тому же кот Рыжик лежал в ногах. И он весил килограмм десять, не меньше. Не живой, к тому же. Он спал и тихо мяукал во сне.

Борис уже засыпал, когда кто-то тронул его за плечо. Он услышал жаркий шепот, разобрав голос молодого вора:

— Студент, ты не спишь? Сойди вниз, я тебе по-быстрому в рот дам. И потом спи себе спокойно до утра.

Борис отчетливо чувствовал, что вокруг него не спит никто. Все лежат, затаив дыханье, ждут, что будет дальше.

Кот Рыжик оттолкнулся от матраса, и в тот же миг раздался жуткий, полный ужаса крик. Все вскочили, зажгли яркий свет.

Молодой вор сидел на стуле рядом со столом. По его левой щеке шло три глубоких пореза, параллельно друг другу. Нос был пробит, сразу бросалось в глаза, что прокушен, и из ран от клыков, так же как из порезов на шее обильно шла кровь.

Дверь камеры открылась, на пороге стоял милиционер.

— Что за кипиш среди ночи? — крикнул он.

— Ничего, — ответил старший по камере, — зэка Хорьков поцарапался о край нар при падении.

— Пластырь есть у вас? — спросил милиционер. — Залепить ему?

— Так точно, — ответил по-военному старший по камере.

Утром Бориса отвели к пожилому вору. Молодого на этот раз рядом с пожилым не было.

— Ты спал ночью, — сказал пожилой.

— Да, я потом быстро заснул, — кивнул Борис.

— Но, кроме тебя, никто не спал, — продолжал пожилой.

— Извините, — сказал Борис, — я не знаю. Я спал.

— Ты оборотень, — скорее подтвердил, чем спросил пожилой, — я слышал, что таких как ты встречают иногда по тюрьмам. Вот и сам увидел.

— Я не оборотень, — сказал Борис.

— По ночам надо спать, — немного не по теме отозвался пожилой, — это гнилое дело, по ночам не спать. Иди. Днем ты не тронешь никого.

Больше никто не пытался делать Борису предложения эротического характера. А после обеда его перевели в другую камеру.