А что такого особенного произошло? Взяли обычного мальчика из обычной семьи и посадили в обычную общую камеру с бандитами. А если его там убьют, то это тоже ничего особенного. Вон в Чечне убивают каждый день по много, и все нормально. Обычным мамам отдают обычных мальчиков, чтобы их похоронить. И мамам этим совсем не легче от того, что я их не знаю. Вот Тому я знаю. Если с Борисом что-то случится… Бог, я не умею молиться, Ты же знаешь. Но если мы все равно должны умереть, зачем нас так мучать?

Если бы Ты был просто ребенком, который сидит на корточках перед муравейником с молотком в руках…

Мы бежим вокруг муравейника, маленькие, темненькие, не отличимые друг от друга, не знающие толком, от чего мы бежим, почему там, куда несут нас шесть крохотных лапок, опасность будет меньше. Или мы просто не можем не бежать. Не можем стоять на месте, когда ты бьешь сверху молотком и с интересом рассматриваешь место, куда попал.

Хотя если бы у нас хватило ума не бежать никуда, результат был бы такой же. Мы бы просто переставали быть. Без боли. Без тоски. Просто удар молотком.

Но тогда нас бы все равно, что не было. Потому что стерлась бы разница между нашим бытием и небытием. Потому что бытие, не сохраненное памятью, ничем не отличается от небытия. А тебе зачем-то нужно, чтобы мы были. Наша проблема в том, что мы очень связаны друг с другом, мы очень нужны друг другу, и мы знаем про твой молоток. Очень жалко, что тебе не удалось организовать это все как-то по-другому.

Когда ты поджаривал меня на сковородке, ты, мне так кажется, пробовал со мной связаться, дать мне понять, чтоб я не терял надежду. Тома говорила про какие-то свои предчувствия. Бог, это было слабое утешение. Очень слабое. Было ли это лучше, чем ничего? Да, наверное. Ведь это были Томины предчувствия. Не совсем обычные предчувствия, я понимаю, конечно.

Это была очень тоненькая паутинка, на которой Ты меня подвесил. У меня было странное ощущение, я не понимал, держит ли она меня или уже оборвалась, это очень странное ощущение, Бог.

Возможно, они чувствуют теперь то же самое. Тома и Женя. Им никто не может помочь. У них забрали мальчика, и им никто не может помочь. Я им не завидую, Бог. Я знаю, что это за чувство.

Боль проходит во время сна. Однажды ты просыпаешься утром, и боли нет. Или она ослабевает, становится похожа на звук, доносящийся издалека. Она может потом опять вернуться. И опять уйти. Нужно научиться не ждать ее возвращения. Нужно привыкнуть к ее присутствию. Близко — далеко, все равно она здесь.

Иногда мне кажется, что я понимаю Тебя, Бог. Ты создал нас животными — людьми мы стали по своей собственной инициативе. Возможно, в этом и заключается смысл истории про изгнание из рая. Ты создал нас животными, мы нарушили Твой план и теперь требуем, чтобы Ты взял на себя ответственность за наше решение. То есть мы приняли решение, а отвечать за него, по нашему убеждению, должен Ты. Мы не понимаем, почему на нас сыплются несчастья, мы говорим, что это похоже на порно для маленьких. Мы вышли из стойла и вышли из подчинения. Но мы требуем, чтобы нас по-прежнему кормили, лечили, пасли очень заботливо.

Вообще, Бог, у меня к Тебе масса вопросов. Если Ты нас создал в качестве своих домашних животных, какие у Тебя на нас были планы? Должны ли мы были ловить мышей? Отгонять разбойников? Или давать молоко и кормить Тебя своим мясом? А может Ты просто нуждался в утешении. А может и то, и другое, и третье, и четвертое? И это бы объясняло, почему мы все разные.

Ты создал себе четвероногого друга, а он взял и выпрямился, и стал ходить на двух ногах. И с ним возни много, а утешения от него мало. И он пристает с претензиями. Считает, что без Твоей воли он бы не выпрямился. А раз воля Твоя, то и ответственность тогда тоже Твоя. И в таком случае это все-таки порно для маленьких.

Но если Ты хотел утешения и создал меня, то я Тебя поздравляю. Я поздравляю Тебя, Бог, тебя постигла крупная неудача. Из задницы не получится точилка для карандашей, лыжи не едут по асфальту, и я плохое утешение. Но что вообще означает этот факт? Раз у Тебя в принципе может что-то не получиться, значит есть стихия, которая Тебе не подчиняется. И это, конечно, снимает с Тебя если не всю ответственность, то значительную ее часть. Если Ты делаешь одно, а получается другое, значит обвинять Тебя несправедливо. И Ты действительно нуждаешься в сочувствии. Особенно в том случае, если над Тобой нет какого-то другого Бога, на которого Ты мог бы свалить ответственность.

Тогда я скажу так: Бог, я бы хотел утешить Тебя. Я бы хотел. Если Ты способен чувствовать боль, у меня нет вопросов. Я хотел бы Тебя утешить, но не знаю — как? Я бы хотел уменьшить Твою боль. И еще, если бы мне удалось утешить Тебя, хоть в какой-то степени, это бы означало, что сотворение меня вышло не так по-идиотски, как Тебе сначала показалось. А этот факт в свою очередь возвращает Тебе в какой-то степени власть над стихиями.

Как твое домашнее животное, я должен принадлежать к стаду, стае или к семье. Но Сильва сделала из меня одиночку. Это интересная тема, Бог, надеюсь, Ты следишь за моей мыслью.

То есть я и был одиночкой, с моей первой работы после университета — именно из газеты «Семикаракорский Комсомолец» — меня выгнали как раз за мое нежелание влиться в коллектив и слиться с коллективом. Тогда еще я понятия не имел, что Сильва вообще существует.

Потом, когда я уже имел представление о ее существовании, причем довольно отчетливое, я снова был одиночкой в том смысле, что мне никто не был нужен, кроме нее. Я даже к Гущиным ходил из-за нее, вот она действительно хотела видеть Тому, была к ней очень привязана. Такое впечатление, что Сильва ничего на свете не боялась, но была только одна вещь, которой она боялась. Причем боялась очень сильно. И только Тома понимала до конца, в чем дело и могла Сильву от этого защитить. Поэтому Тома для Сильвы была очень важным человеком, и Сильва часто к ней ходила. Или они с Женей приходили к нам. Мне нравилось, конечно, дружить с Женей, но настоящей необходимости я не испытывал. Ни в Жене, ни в ком-то другом, кроме нее.

Кроме Сильвы. Немного сумбурно у меня получается, Бог, но я верю, что Ты продолжаешь следить за моими рассуждениями и не запутался.

Она любила меня какой-то звериной любовью, как Кармен этого своего мента, которому потом изменила. Но Сильва не изменила мне. Я почему-то совершенно уверен, что в ее исчезновении, если и замешан мужчина, то никаких отношений между ними не было, кроме деловых.

Итак, Сильва сделала из меня одиночку исключительно в том смысле, что мне по-настоящему никто не был нужен, кроме нее. Поэтому, когда она пропала, исчезла никак не предупредив меня, не сказав мне ни одного слова, я стал одиночкой в том опять совершенно исключительном смысле, что мне никто не нужен, кроме нее, но именно ее у меня нет. И я не имею ни малейшего представления о том, где она, что с ней, увижу ли я ее и когда?

Идеальный шторм.

Да, я уже говорил, что Томины предчувствия были для меня слабым утешением. Конечно, слабым, очень слабым, но единственным, другого у меня не было.

А какое утешение я могу сейчас предложить Томе? Ее боль, как и моя боль, как, наверное, любая боль — это форма неопределенности. В том смысле, что она должна закончиться сейчас, немедленно, ибо ее невозможно терпеть. Но ты не знаешь, когда она закончится. И еще боль предвещает перемены, и никто никогда до конца не знает, к чему они приведут.

Самое интенсивное состояние неопределенности из возможных. И теперь, когда там у Гущиных идеальный шторм, я ничего не могу сделать, у меня в отличие от Томы даже предчувствий никаких нет. А если бы и были, кому и зачем нужны мои предчувствия?

А, может, у меня есть предчувствия?

По крайней мере, мне кажется, что если Томины предчувствия тогда, пять лет назад были чем-то вроде озарения, что как раз похоже на Тому очень сильно, если это не были просто слова, которые Тома бросала мне, как спасательный круг, чтобы я не утонул, если Сильва действительно должна однажды вернуться, появиться так же неожиданно, как она пропала тогда… если это и вправду так, то сейчас самое время, чтобы это случилось. Из-за Гущиных, не только из-за меня.

Бог, в прошлый раз, когда я приставал к Тебе ночью, просто потому что мне, видите ли, не спалось, я просил Тебя передать привет моему отцу, которого я никогда не видел. Может, ты видел его и передал привет, спасибо.

Теперь у меня опять есть к тебе просьба. Я понимаю, что само наличие у меня просьбы, тебя не удивляет после прошлого раза. Бог, если Тома была права тогда, если Сильва действительно есть где-то, откуда она может вернуться, передай ей, пожалуйста, что Томе она очень нужна. Именно сейчас. Не забудь, как бы ты ни был занят. Скажи, пусть не задерживается. Она очень нужна.