Далекие, непостижимые, неправдоподобные, высылающие сияние Виктору Петровичу с расстояния в миллионы световых лет, неяркие из-за городских огней, мерцающие огненными точками среди черного неба, звезды… Это последнее, что он видит, закрывая глаза, погружаясь в сон на раскладушке на балконе. Большой кусок неба, не закрытый кронами тополей, не закрытый балконом сверху, похожий на коридор, по которому космос приходит к раскладушке и становится над ней.

У Виктора Петровича появляется мысль из разряда не свойственных ему: это все происходит с ним в космосе. В космосе он чувствует кожей лица и рук прохладный среди довольно душной ночи ветерок, в космосе он слышит дыхание собаки, лежащей рядом с раскладушкой, и как соседи сверху на своем балконе негромко разговаривают, чиркают зажигалкой. В космосе тихонько поскрипывает пружинками раскладушка под тяжестью его тела.

Виктор Петрович отлично себя чувствует. Таблетки, выписанные врачихой, которая оказалась на удивление доброжелательной, помогают еще как. Он действительно лучше спит, и всякие фантазии не мучают. Это очень хорошо, так просто спокойно лежать, чувствовать усталость в ногах после прогулки, смотреть на звезды, и ничего у тебя не болит, не ноет, не терзает тебя никакая часть тела.

Помогли, конечно, таблетки, но и то, что девушка Оля не пишет в последнее время. Наверное, увлеклась своим голоногим гитаристом, ему пишет, ему все рассказывает, что с ней происходит, а Виктору Петровичу не пишет, и слава Богу. «Стрелы севера», язвительно усмехался самому себе Виктор Петрович, это в Ростове-то, на сорокаградусной жаре.

На самом деле отсутствие ответов со стороны девушки Оли поначалу очень расстраивало Виктора Петровича. Он чувствовал самую настоящую ревность. Чувствовал себя брошенным, все это накладывалось на сознание своего возраста и уверенность, что ничего такого в его жизни больше не случится. Но потом стал думать: и хорошо, что не случится, только этого ему не хватало.

Эх ты, врачиха в роговых очках, хитрая ты женщина, ничего от тебя не укроется. Спасибо тебе за таблетки.

Сегодня он долго гулял по Пушкинской, собака сделала все свои собачьи дела. Потом покормил ее, пил чай и смотрел телевизор. Кишечник призвал в туалет, где как-то очень удачно на этот раз, быстро и обильно все вышло, так что даже туалетная бумага была почти чистая. Виктор Петрович приписал это действию салата из морской капусты, который ел днем. Вкус морской капусты ему не очень нравился, но действие возмещало с лихвой отсутствие удовольствия от еды. Он давно заметил, что на пустой кишечник спится намного лучше и даже снятся приятные сны.

Морская капуста — это хорошее дело, и стоит недорого. Вообще Виктор Петрович стал следить за диетой, мясо заменил рыбой, считая, что рыба не способствует, а мясо, к сожалению, очень способствует. И стыдная в старости проблема действительно стала отступать под натиском всех принимаемых мер.

Помог, причем совершенно неожиданно, также и сон на балконе. По непонятной причине. Вроде там тоже душно. Да еще балкон на улицу выходит, где гуляют разные люди, некоторые разговаривают громко и используют матерные слова. Но засыпать Виктор Петрович стал быстро, спалось очень хорошо, как-то радостно. Просыпался он рано, это ерунда, конечно. Он всю жизнь рано вставал. Но выходящее из-под контроля собственное тело больше не будило его среди ночи. И он по утрам был теперь бодрый и спокойный.

Виктор Петрович принадлежит только самому себе. У него нет даже друзей, в шахматы иногда играет с одним пожилым мужиком в парке. Но до Виктора Петровича тому особенно нет никакого дела, так как жена этого мужика, голосистая старуха, скорее всего, еврейка, учит ездить на велосипедике их внука, жутко жирного какого-то ублюдка лет шести, который постоянно чего-то требует.

Партнера по шахматам занимают семейные заботы, у Виктора Петровича их нет. Его сын лет двенадцать назад уехал на Север работать в золотодобывающей артели. Сначала писал, потом перестал. Женился он, в конце концов, или не женился, есть у Виктора Петровича внуки, нет у него внуков, это неизвестно. Жена померла от рака вообще, считай, молодой.

Так что Виктор Петрович живет один, поговорить особо не с кем, он уже давно привык, как на пенсию ушел, так и молчит иногда целыми днями. Но и, с другой стороны, чего зря языком трепать? Ничего от этого к лучшему не меняется.

Он не мучался сложным экзистенциальным вопросом, для чего вообще живет.

Во-первых, всю жизнь самые важные выборы делали за него другие люди. На заводе он выполнял задания, которые спускали сверху. Назначили его начальником мастерской тоже по решению наверху. Он никак к этому не стремился. А до этого он женился полностью по инициативе женщины, которая решила стать его женой. А до этого вообще была война, его мобилизовали, направили в школу инженерных войск.

Вот и теперь, жить ему или не жить, решает не он. Значит, и забивать себе голову таким вопросом совершенно незачем.

Во-вторых, совершенно ясно, что живет он ради своей собаки Лады. Собака любит его всем своим старым, заплывшем жиром сердцем. Ее поседевшая мордочка смотрит на Виктора Петровича, и, как ему кажется, улыбается. И улыбается не молодой задорной собачей улыбкой с открытым ртом и высунутым языком. А мудро, спокойно — одними подслеповатыми глазами. Виктор Петрович представляет себе ее взгляд, ее сундукообразное тело, непропорционально маленькую голову, короткий, загнутый кверху хвост, на котором масть до половины рыжая, а потом черная. Как будто хвост окунули в темную морилку. И думает вполне резонно: «Кто ж тебя дуру будет кормить, если я — того…? Кто с тобой будет гулять по Пушкинской?»

«Никто», — отвечает собака.

«То-то никто», — соглашается Виктор Петрович.

Вот и сейчас она лежит на полу рядом с раскладушкой и похрапывает во сне. Звезды и ей посылают свое сияние.