На улице Пушкинской совсем не много народа. Очень жаркий полдень, за сорок в тени. Ветра нет, листья на деревьях послушно сгорают на солнце. Вот большой каштан, у него густая крона. Листья еще свежие, ярко-зеленые, но те, что сверху, прям видно, как сворачиваются в трубочку, приобретают какой-то желто-бурый цвет. Редкие прохожие не обращают внимание на такое явление природы, жителей этого города жарой не удивишь.

На Кировском, где Пушкинский бульвар прерывается широкой проезжей частью, припаркован автомобиль. В автомобиле тоже очень жарко, но водителю, как он сам выражается, похер. Он неприхотливый и вообще он на работе и ему нет дела до всякой хуйни, типа жары, солнца, пота, который стекает по шее и так далее.

Водителя зовут Тихон. Это не настоящее имя, но настоящее заказчику знать необязательно, а знает только тот, кому положено. Почему Тихону плевать на жару? А чо жара? От нее не дохнут. Мир вокруг вообще такой спокойный, вялый, тихий, как будто приглушенный. Не мешает Тихону, не лезет в его дела. И Тихон тоже сидит себе спокойно в машине, курит последнюю в пачке сигарету, но это фигня, потому что еще есть две пачки. Так три в день уходят, нормально.

Только перед выездом, а ехать было с Красноармейской недалеко, Тихон щедро, не жалея для себя, приготовил и втянул большую белую дорожку, кокс ему дали в подарок. Теперь самочувствие нормальное, спокойно ждем. Клиентка, с которой у него свидание, должна скоро прийти, так ему объяснял импрессарио Петя. Петя — сука, но он хороший импрессарио, и он к тому же слегка побаивается Тихона. Хотя Тихон не большой.

Тихону семнадцать лет, он даже скорее маленький, росту примерно метр шестьдесят. Худющий, что не удивительно. Когда все время долбаешься, жрать вообще не хочется. Хочется только пить, ссать и курить. И глаза у Тихона не очень страшные. Они смотрят, как будто из-под воды, ничего не выражают, как будто Тихон вообще не живой. Но это не правда.

Тихон еще какой живой, он никогда не ошибается, никого не подводит, берет деньги, но всегда все четко делает. Тихон безбашенный, но у него не бывает осечек, и на этот раз не будет. Клиентка пойдет от Университетского, она маленького роста, черненькая, с желтой сумкой. Фотографию Тихон видел, память на лица у него абсолютная.

Он просто выйдет из машины, проходя мимо ударит ножом один раз, больше не нужно. Сядет в машину и уедет, никто рот раскрыть не успеет. А Тихон все успеет. На кнопочку нажать, когда рука уже в движении. Лезвие выскочит. Рукоятку Тихон любит держать обернутую в носовой платок. Платок остается в ладони. Нож кинуть в траву, чтоб сильно в глаза не бросался. Чтоб сразу не поняли, что случилось. И все чисто.

Пока сигарета не докурилась до конца, надо открыть вторую пачку. А то потом, пока откроешь, пока прикуришь, это сколько ждать. А так — раз и от этой прикурил, пока она еще горит. Но не выкидываешь, как фраер, а в банку из-под пива суешь, при таком деле бычки под себя не бросаешь. Сидишь в машине, не светишься раньше времени. Смотришь в сторону Университетского, чем раньше увидишь, тем лучше.

Хороший кокс дали. Так интересно, слышишь, как сигарета потрескивает. Небо вокруг солнца черное, и вообще темнеет слегка, что странно, туч нету вообще, темнеет от непонятно чего. Но явно темнее становится на улице. И чо-та пить хочется, а за водой лезть не хочется. Хотя вода есть, купил утром две бутылки.

Ты! А на каштане, вон там. Это ж не птицы в кроне сидят. Это ж летучие мыши. Ого, сколько. Прямо, считай, над машиной. Хороший кокс. Надо сказать, чтобы еще принесли. Надо же, никогда так много не видел. Ладно, не хер туда смотреть, клиентка точно с дерева не слезет, она по улице придет. На улицу смотри.

Как-то заметно потемнело. Затмение солнца, что ли? Да вот и она идет. Желтая сумка, все точно. Как раз сигарета докурилась. Дверь необязательно захлопывать, тут только несколько метров. И так тихо стало. И, сука, каждую травинку видно. Каждый листочек. Клиентка подходит.

«Твою мать! Да она беременная. Мне не сказали. Это что? Это что, блять? Лоха из меня делать? Да я же вижу, что она беременная. Ну живота еще нет, но я же вижу. Ах вы суки! Ах ты сука, Петя. Ты мне не двойную, а тройную цену заплатишь. Петя, пидор. Ладно, я отсюда прямо к тебе еду. Ты должен был знать, должен был мне сказать. Ты что, сука, шутки со мной шутишь?

А чего она остановилась, смотрит на меня? Что такое? У меня нож еще в кармане, не из-за чего так на меня смотреть. И как голова кружится. И… или мне кажется, или эти в кроне каштана… это они так пищат? Никогда не слышал, чтоб летучие мыши так все одновременно попискивали. А это что? Кто-то фотографирует меня? Такая яркая вспышка. Этого только не хватало. Нет, это не фотовспышка. Это как яркий свет зажгли. Вспышка сразу гаснет, а это горит, аж глаза слепит. Такой был свет на Горького, когда кино снимали. Где клиентка? А вот она, почему-то опять смотрит на меня. А вот плитка тротуарная…»

Марина увидела, как какой-то парень, который только что вышел из машины и шел в ее сторону, замедлил шаг, потом колени его подогнулись, и он полетел на плитки дорожки. Конечно, кинулась на помощь. Он лежал и странно громко дышал. Потом захрипел. Что это, может эпилепсия? И что делать? Она перевернула его на спину, подложила ему руку под голову. Его глаза были открыты, но смотрел он куда-то мимо нее. Потом дыхание стало прерываться, глаза закатились, и Марина поняла, что он умирает. Она оглянулась в поисках помощи, к ней бежал какой-то мужчина с собакой на поводке. Подбежал, сел на корточки, прижал пальцы к шее, вглядывался в зрачки, сказал:

— Готов, — и пальцами закрыл этому незнакомому парню глаза. Марина увидела, что глаза так и остались закрытыми.

Приехала скорая помощь, потом милиция. Записали ее фамилию и отпустили. Марина почти бегом прибежала к Гущиным, дома была одна Катя. Но Тамара Борисовна и с ней незнакомый пожилой человек пришли почти сразу. Марина еще не закончила рассказывать, как кто-то позвонил в дверь. На пороге стоял милиционер. Он представился участковым уполномоченным и сказал, что хочет говорить с Екатериной Евгеньевной Гущиной. Она дома?

— Она дома. Я ее мать, могу я спросить в чем дело? — Тамара сильно встревожилась. Нет, Катю она точно не отдаст.

— Я должен задержать Екатерину Евгеньевну Гущину, ее опознали свидетели. Она только что совершила тяжкое преступление.

— Только что, это когда? — спросила Тамара Борисовна.

— Да около получаса назад, — ответил участковый. — Оперативная группа сейчас здесь будет.

Катя и Марина вышли из комнаты, участковый немедленно спросил:

— Кто из вас Екатерина Евгеньевна Гущина?

— Я, — немедленно отозвалась более быстро реагирующая Марина. — Чем могу быть полезна?

— Покажите документы. Вы задержаны по подозрению в убийстве гражданки Шульман Марины Львовны.

Игорь Степанович уже был в коридоре и тоже стал свидетелем этой эффектной сцены. Марина немедленно протянула свой паспорт, который носила теперь с собой. Участковый взял документ, открыл… прочитал. Помолчал.

Посмотрел на Марину. Убедился, что это она, это ее паспорт. Ни слова не говоря достал телефон, позвонил, сказал в трубку.

— Уточните фамилию убитой.

Выслушал. Все выслушали, телефон орал достаточно громко.

— Вы же не думаете, что я воскресла? — спросила Марина.

— А почему вы обманываете? — набычился милиционер. — Вы сказали, что вы Екатерина Гущина, а вы, — он обернулся к Кате, — принесите свои документы, или вы тоже не Екатерина Гущина?

— Нет, я как раз Екатерина Гущина, сейчас принесу, — и пошла в комнату.

— Ты труп вообще видел? — спросил участкового Игорь Степанович.

— А почему на ты? — ответил участковый вопросом на вопрос.

— Да потому, что я был участковым, когда ты еще под стол ходил не сгибаясь, — объяснил Игорь Степанович, — они просто что-то перепутали в спешке, позвони, переспроси.

Участковый набрал номер и сказал в телефон.

— Это Петровский. Подтвердите фамилию потерпевшей и подозреваемой.

Не надо было включать громкую связь, телефон и на это раз на весь коридор проорал — убитая эта… Шульман Марина Львовна. Подозреваемая Гущина Екатерина Евгеньевна, ее соседи опознали.

Он отключился и тут же набрал другой телефон.

— Володь, ты был, когда труп с Пушкинской забирали? Марина Шульман, так ее фамилия?

— Какая, блять, Марина, — опять на весь коридор закричал телефон, — чо я бабу от мужика не отличу?

— Мужчина? — переспросил участковый. — Ножевое ранение?

— Ты на солнце перегрелся, — опять закричал голос, — там ножа в помине не было. Торчок какой-то передозировал, так это выглядело. А Марина Шульман, так вроде ее фамилия, ему помощь пыталась оказывать, вот и спутали дебилы. Но его точно звать Мариной не могут.

— А Екатерина Гущина?

— Это я вообще не знаю, кто такая.

Он засунул телефон в карман и вдруг сказал:

— Я вас, Екатерина Евгеньевна, все-таки задержу до выяснения.

Игорь Степанович уже стоял между Тамарой и им. Береженного Бог бережет.

— А соседку со второго этажа вы не хотите задержать? — спросила Тамара. — На всякий случай?

Игорь Степанович по ее голосу понял, что это было хорошее решение, стать между нею и милиционером.

— Не нужно мне при исполнении советы давать, — огрызнулся участковый.

— Они тебе на бумаге дали что-нибудь или только по телефону? — спросил Игорь Степанович.

Милиционер молчал. Он был сильно злой, что попал в неловкую, странную и даже идиотскую какую-то ситуацию. Не издеваются ли над ним пацаны? Это же плохо кончится.

— Она несовершеннолетняя, в случае чего ты за все отвечаешь, — продолжал Игорь Степанович, — зачем ее задерживать? Она ж у вас по малолетним не проходит, из нормальной семьи, возьми подписку с матери, что по первому вызову… ну ты сам знаешь. И выясняй себе спокойно.

— Слава Богу хоть Марина Шульман жива, — улыбнулся вдруг участковый.

— Вот это другое дело, — заулыбался в ответ Игорь Степанович.

Тамара Борисовна не улыбалась. Обращаясь к милиционеру, сказала:

— Плохо выглядите. Вам бы в отпуск поехать. Лучше всего прямо сегодня.

— Работы много, — буркнул милиционер.