Иевлева Тамара Борисовна как раз была одна дома, и в голову ей пришла мысль, что она убьет кого-нибудь.

Она держала себя в руках, долго держала. Но теперь, когда Бориса перевели в общую камеру, когда растаяла надежда, разбуженная прокурором, когда Арсен сказал, что даже взятку они не хотят, держать себя в руках стало почти невозможно.

Что же это такое, какие-то люди забрали у нее Борю и делают с ним, что хотят. Нет, так больше нельзя, больше она не может терпеть. Не может смотреть как Женя сходит с ума. Мама и папа чуть не отдали квартиру какому-то проходимцу. Катя не спит по ночам, сколько они так выдержат?

Кого же убить? Следователя не интересно. Это просто кусок говна, ему сказали — он делает. Головню отстранили, а жаль, в ней было много человеческого. Может, Мельниченко? От него уже что-то зависит, он в глубине души понимает, что перегибает палку. И он так отвратительно скалится, чтобы заглушить в себе голос правды. Итак, Мельниченко. Что это вообще такое? На нем погоны, но ему ничего не стоит посадить совершенно невиновного человека в тюрьму, восемнадцатилетнего мальчика из хорошей семьи, который и драться-то не умеет. Посадить в общую камеру к настоящим бандитам. Неизвестно, что там с ним могут сделать. Зачем? Какой в этом смысл?

А действительно, разве можно победить абсурд здравым смыслом? Нет, наверное, нельзя. Если бы можно было, абсурд бы сам постепенно гас от сопротивления окружающей среды. А если создавать в качестве реакции на абсурд какой-нибудь мега абсурд? Чтобы он подействовал как прививка, повышающая сопротивление организма. Чьего организма? Ну… общественного, как-то так.

Найти хорошее место в гостинице, пригласить туда Мельниченко, а он прибежит, как миленький. И этого прокурора тоже пригласить, и он тоже прибежит. Оба будут думать, что ублажение их со стороны мамы подследственного — это попытка дать взятку другим путем. А разговор в плоскости взятки обоим отлично понятен, и они придут, в этом нет сомненья.

Связать их и вывесить за окно — это очень легко. И выставить требование: чтобы во всех центральных СМИ опубликовали заранее приготовленный текст, в котором вся ситуация подробно описана. Чтобы все, и в том числе вышестоящие органы, увидели… а что они увидят? Они увидят два тела на большой высоте и злую бабу, которая требует выпустить ее сына из тюрьмы. Иначе она перережет веревки.

Но потом, когда по телевизору зачитают текст, а я сумею его написать так, чтобы было понятно, увидят доведенную до отчаяния женщину, которая просто боится за своего ребенка. Два тела висят за окном (надо, чтобы в тени, а то жара). Можно сшить для них такие удобные сидения, чтобы они могли висеть безопасно и относительно удобно. Террористический акт с человеческим лицом. Отверстия им проделать, чтобы они могли писать вниз на улицу. Воду в бутылке с трубочкой. Будет отлично смотреться в телевизоре. Окно плотно зашторено. Веревки идут внутрь помещения. Для усиления эффекта можно третьим подвесить манекен. И когда все соберутся, обрезать веревку. Чтобы показать, как это будет. И если я не увижу по телевизору, как Борю выпускают из тюрьмы, а генеральный прокурор берет дело под личный контроль… То… Что тогда? Ведь я не перережу веревку, они отлично это понимают.

Адвокат говорит, что ведет переговоры на самом верху. А, может, мне узнать, кто этот самый верх? И самой пойти поговорить? Может, мне самой объяснить этому самому верху… тут она обнаружила, что кисти обеих рук сжаты в кулаки.

Самое отвратительное чувство — это чувство бессильного гнева.

Но ведь гнев бессилен, пока ты ничего не делаешь. А если сделать? Если до стены не достучаться, то, может, выбить из нее пару кирпичей? Ведь там Боря, и ему грозит опасность. Это слишком — требовать от меня, чтобы я ничего не делала.

В дверь позвонили. Для Жени рано. Катя у подруг. Мама бы предупредила по телефону. Марина тем более позвонила бы.

А на пороге стоял Микрюков.

Вот это да! Бывший участковый совхоза Усьман. Собственной персоной. Вместо «здрасьте» он сказал:

— Тома, успокойся. Ты только успокойся, я тебя прошу.

Тут она и расплакалась. Точно так же, как мама сегодня. Нет гримасы плача, только слезы текут по щекам. Микрюков молчал, больше ничего не говорил. Она отошла на два шага назад, приглашая войти. Тоже ничего не говорила, слезы продолжали течь. Потом повернулась, пошла в ванную. Он зашел в коридор, поставил сумку на пол, аккуратно закрыл за собой дверь и тщательно запер замок.

Микрюков Игорь Степанович в последнее время в Ростов наезжал редко. Раньше хотя бы раз в год показывался. Потом перестал. Последние лет восемь вообще не появлялся. Изменился за это время не так уж сильно. В прошлый свой визит он уже был худой, милицейский китель висел на нем как на вешалке. В плечах нормально, а на бывшем животе болтается. Впрочем, элегантно Игорь Степанович никогда и не выглядел. Он уже тогда стал меньше говорить, вообще перестал говорить о себе, а раньше любил рассказать какую-нибудь историю, которая его самого характеризовала обязательно самым лучшим образом. То, что он мог теперь рассказать, звучало бы так странно, так неправдоподобно, что лучше помолчать. Ну прибавилось седых волос. Уже шестьдесят три года, седьмой десяток идет. Одет в гражданское — брюки, рубашка. Человек на пенсии. И кажется, стал ниже ростом.

— При майоре они бы не очень-то крылья расправили, — Игорь говорил чуть громче из-за шипения закипающего чайника. — Майор бы их быстро в порядок привел. Но его нет. Мы все проверили, везде искали. Нет его нигде. Ты же тоже не знаешь, где он?

— Я его последний раз видела в ту ночь, когда погиб Степан. Отец Илларион пришел тогда прямо на кладбище с двумя ведрами святой воды. Одно вылил на Сильву. Фролова забрал с собой. А второе майор вылил на меня. Я тебе говорила. Потом он не отвечал на звонки, мне сказали, его куда-то перевели.

— Я думаю, он в Чечне, где ж ему по нашим временам быть? Нам-то что делать?

Участковый пил сладкий кофе с молоком, как он любит, Тома, конечно, не забыла.

— Не надо рассказывать, я все знаю. Меня отец Илларион прислал. Сам же запретил ездить. А тут пришел, как тогда, в прошлый раз, ну ты помнишь, я говорил. Что в Аксай меня послал.

— Конечно, помню.

— Говорит, быстро поезжай. Все мне рассказал. И про Бориса я знаю. И про девушку его. Марина ее зовут, да? Они зачем за ней ходят? Эти белобрысые? Им чего от нее нужно? Восемнадцать лет назад за тобой так ходили. А ты от кого была беременна? Ничего тебе не напоминает? Но то были наши, местные. А эти неизвестно откуда. Они какую-то крупную поганку затевают. Кончится это, если их не остановить, тем же, чем тогда могло кончиться. Поэтому летучие мыши так за Борьку твоего взялись. Они понимают. И страшно боятся этого дела.

— Ты что имеешь в виду?

— Так… я думал, ты догадалась уже. Атомную бомбу, будь она не ладна.

— Это даже для меня слишком, — Тома смотрит так, что, если бы Игорь Степанович не знал ее очень хорошо, подумал бы, что она злится. Разве кто-то может знать, что думают летучие мыши?

— Они, как говорит отец Илларион, замкнутая система. Я ж почему тебе говорю! Я ж почему приехал! Они ни с кем не общаются. Только между собой. Но для Борьки, смотри, какое исключение сделали.

— Неужели, действительно, из-за его отца?

— Тома, ты же сама понимаешь, зачем ты спрашиваешь? Из-за папы его, из-за Фролова Василия. Они же знают, что Борька их родственник. Они все знают. Но, про подземелье они много не знают. Я побольше их знаю. Они не залетают далеко. А я далеко ходил. Особенно стало мучать, что я что-то там видел такое, очень важное. Но забыл, что это было. Так я нашел. Ходил, пока не нашел. Тома, там тоже люди живут. Но огромные, росту не меньше четырех метров.

— Я знаю.

— Откуда ты знаешь? — теперь пришла очередь Микрюкова очень сильно удивиться.

— Я, Игорь, когда с Фроловым шла вниз к реке, видела одного. Он или спал, или был в каком-то оцепенении. А потом… ты представь, Женя встретил такого. Он на севере в командировке провалился куда-то. И видел там внизу великана и ящера с ним. И ящер этого великана слушался, как собака.

— Да что ты говоришь? За столько лет никому не сказал, кроме тебя?

— Женя умный.

— А наш ящер уполз на такую глубину, что я и не знаю, где это. Не показывается. Правильно Елизавета Петровна говорила, он теперь дорогу наверх забудет. После того, как его тогда словили и чуть не убили. Ну… ты помнишь.

— Конечно, помню.

— Ну! Умерла прошлого года. Многие поумирали. Фельдшер умер, парторг наш Стрекалов, помнишь его? Умер. А вот директор жив, но на пенсии, как и я. Внуков нянчит. Ко мне тоже привозят летом. Лизка в Краснодаре в университете работает, двое у нее. Мальчик и опять мальчик. А Сергей в село вернулся. Телят разводит, хорошо получается. Нормально зарабатывает. У него тоже уже двое. Мальчик и девочка. Так что мне эти белобрысые тоже ни к чему. Гости, как отец Илларион говорит. Они приходят в страну, разрастаются в ней, вроде сорняков. Потом все обрушивают, и люди живут в аду. А эти берут, что им надо, назначают своих начальников. И дальше идут. Теперь вот к нам пришли. Но Борьку они не получат. И ничего они тут не получат. Они много про все знают. И у них денег немерено. И они умеют так организовать, чтобы человек делал, что ему говорят. Но они одной очень важной вещи не знают. Они про то, что под землей происходит, ничего не знают. А у нас большая страна. У нас под землей очень много чего важного происходит.

— Да кто они такие?

— Отец Илларион сказал — заблудились.

— Так я и не понимаю, о чем ты говоришь.

— Да я сам не все понимаю.

— Может, это они за Мариной гоняются? Эти заблудившиеся?

— Ты что, прибила кого-то? — озабоченно спрашивает Игорь Степанович.

— Хуже. Ножом заколола. Но это, мне кажется, не совсем живое что-то было.

— Вот-вот. Тома, мне, короче, страшно за тебя немного. Что ты с резьбы сорвешься. Да оно б и не мудрено.

Сколько человек может терпеть? Я тут у вас пока поживу, не возражаешь?

— Борина комната пустая. Тебе будет удобно.

— Там, во-первых, под изолятором на Кировском, тоже есть подземелье. А, во-вторых, у меня старые друзья остались. Еще с училища.

— Как я рада, что ты здесь. Спасибо тебе.

— Тома, ты же знаешь, я для тебя в лепешку разобьюсь. Я все помню, что у нас было. Ты права, конечно, что меня к жене вернула. Я только теперь до конца понял. А так… ты все эти годы была для меня, как… просто я знал, что ты все равно меня любишь и я тебя люблю. Я там внизу далеко заходил. И со мной разные вещи случались. Но я ничего не боялся. Из-за тебя мне стыдно было бояться. Мне это однажды жизнь спасло. Я тебе как-нибудь расскажу.

— Я так гордилась тобой, когда ты пошел один против этого… Тогда в пещере. Все думали — чудовище, так оно выло. Спелеолог упал в обморок от страха. Майор раненый лежал. Ты один пошел с пистолетом.

— И вышел на дурака, — улыбается бывший участковый, — это ж, оказалось, землепроходческая машина выла.

— Но мы ведь этого не знали. Ты ведь этого не знал.