Дни стремительно летели вперед, а в темных коридорах театра кипела подготовка к переезду в Парлицию. Эмберлин же поглощали мысли о побеге от Малкольма.

Она понимала, что путешествие в Парлицию – лучшая возможность, которая у нее когда-либо будет. В суматохе переезда в столь отдаленный город Малкольм не сможет постоянно следить за каждой из них. Эмберлин не знала точно, когда именно попытается сбежать, но проследила маршрут по своим картам и выбрала несколько наиболее подходящих мест. Порт Нью-Коры, где она могла бы затеряться либо среди хаотичной толпы на набережной, либо перед посадкой на борт, либо сразу по прибытии к портовому вокзалу. Последний вариант был предпочтительнее – ей не пришлось бы возвращаться из далекой, неизведанной страны, чтобы найти свою забытую семью. Однако это могло облегчить Малкольму поиски, и тогда он превратит ее оставшуюся жизнь в одно сплошное мучительное страдание.

Или же она могла сбежать после того, как они пришвартуются на другом берегу. Эмберлин подумывала спрятаться где-нибудь в недрах корабля, который перевезет их через Ауруский океан, либо скрыться среди толпы высаживающихся пассажиров. Вот только это осложнит ее возвращение в Нью-Кору. Скорее всего, ей придется как-то искать помощь в неведомой стране и довериться незнакомцам, с которыми ей наверняка будет нелегко общаться. Хотя Малкольм и заверил их, что все в театральной индустрии, как правило, с раннего возраста изучают общий язык, чтобы беспрепятственно путешествовать и по прибытии в новую страну свободно разговаривать с жителями. И все же Эмберлин боялась, что местное население может на нем не говорить.

К этим мыслям примешивалось еще и мучительное осознание того, что ей придется действовать в одиночку. Эмберлин старалась не думать об Алейде и внутренне ругала себя каждый раз, когда отвлекалась от тонкостей плана. Именно он удерживал ее от того, чтобы раствориться в тревоге, поддаться страху быть пойманной и свалиться под тяжестью ответственности, если ей все-таки удастся сбежать и придется вернуться, чтобы спасти остальных.

Оставалось только надеяться, что Малкольм ошибался, утверждая, что они физически не смогут сбежать. Что это были лишь угрозы, жалкая попытка удержать их в театре и убедиться, что никто не осмелится даже попробовать.

Эмберлин настолько погрузилась в раздумья, что перестала замечать суету Марионеток, собирающихся в Парлицию. Сосредоточившись на раскрытой сумке, стоявшей на кровати перед ней, она методично складывала свои немногочисленные дневные платья, пока ее сестры носились мимо, делясь одеждой, упаковывая пожитки и обсуждая, на что похожа Парлиция. Ее браслет был спрятан в складках одежды. Она вытащила его и позволила себе провести большим пальцем по выгравированному имени.

Грейс пришла в себя после церемонии становления проклятой Марионеткой. Она несколько дней провела в лихорадке, дрожа, обливаясь по́том и что-то бормоча себе под нос, пока Марионетки по очереди прикладывали к ее лбу холодные компрессы. Но недавно Грейс начала вставать с постели, даже приняла ванну, хотя выйти из комнаты все же не осмелилась и большую часть времени просто лежала на кровати, завернувшись в простыни. Она по-прежнему отказывалась общаться с другими девушками. До сих пор не распаковала вещи после приезда, и ее полный чемодан стоял рядом.

Грейс пребывала в плохом настроении. Опустив голову, она только и делала, что ковыряла ногти и игнорировала добрые улыбки. Ее косы были растрепаны и неопрятны. К большому облегчению Эмберлин. Она отвернулась, не желая смотреть на Грейс и рисковать встретиться с ее враждебным взглядом. Не справилась бы с чувством вины, если бы увидела в глазах боль.

Внезапно в спальне воцарилась полная тишина, предвещавшая скорое появление Малкольма. Эмберлин отвлеклась от сборов и, подняв голову, увидела на лицах сестер мрачные выражения. Раздался стук дорогих туфель по коридору. Она мгновенно потянулась к непослушным волосам, пригладив их, а потом нервно расправила складки на юбке. Браслет спрятала обратно в тайник.

Когда Малкольм вошел, все Марионетки встали и повернулись лицом к двери, сложив руки за спиной. У него на лице отражалось неподдельное веселье. Он едва ли мог сдержать улыбку с тех пор, как получил приглашение в Парлицию. Эмберлин знала, что должна быть благодарна – в последнее время он был более снисходительным и менее требовательным. Но эта скользкая улыбочка казалась почти хуже, чем его постоянное пристальное внимание. Как и обычно, он был одет элегантно. Одной рукой он поправил лацкан и, высоко подняв подбородок, осмотрел комнату.

– Доброе утро, мои дорогие, – сказал он. – Как у вас сегодня дела? Уже собрались?

Его острый взгляд по очереди останавливался на каждой Марионетке, и все они бормотали себе под нос утвердительные ответы. Эмберлин заметила, как он внезапно нахмурил брови, сосредоточившись на чем-то в глубине спальни. Она слегка повернула голову, чтобы посмотреть, что так привлекло Малкольма.

В то время как остальные Марионетки послушно стояли, Грейс по-прежнему сидела на кровати, стискивая в кулаках простынь. Ее подбородок был приподнят, а ядовитый взгляд прожигал Малкольма словно насквозь.

Эмберлин понимала, откуда взялось неповиновение Грейс, но такое поведение никогда ни к чему хорошему не приводило. Она узнала это на собственном горьком опыте. Эмберлин стиснула зубы и приготовилась.

– Грейс, милая, – сказал Малкольм, растягивая слова. – Возможно, другие не справились со своей задачей и не проинформировали тебя должным образом, но когда я вхожу в комнату поприветствовать вас, то ожидаю, что ты будешь стоять. Прямая спина, опрятный вид – это все, чего я прошу. Ты всегда должна воплощать собой образ Марионетки.

Другие Марионетки едва дышали, искоса поглядывая в сторону Грейс. Алейда слегка качнула головой, призывая ее встать. Эмберлин с трудом сдержалась, чтобы не фыркнуть, когда Грейс в ответ показала ему грубый жест и поудобнее устроилась на кровати. Она бы выглядела воплощением непринужденности, если бы не напряженная челюсть, словно она готовилась к ярому сопротивлению.

Но и в этой битве она бы быстро проиграла. Не переставая улыбаться, Малкольм взмахнул запястьем. Эмберлин вздрогнула, когда спальню пронзил удивленный крик Грейс. Она рывком вскочила на ноги и выпрямилась, словно палка. Светившееся в ее глазах сопротивление быстро сменилось страхом, а руки мелко задрожали. Эмберлин не могла не посочувствовать ей – так же, как сочувствовала всем остальным, когда Малкольм впервые обрушил на них проклятие. В свой первый раз она почувствовала, как по венам разливается жар, боль, которую не описать словами. Лишь тогда она по-настоящему осознала, что с ней сотворили.

Именно в тот момент они все поняли, что больше не владеют своими собственными телами. Отвратительное ощущение, с которым невозможно было смириться, и Эмберлин так и не смогла.

– Вот, так намного лучше! – Малкольм просиял. – Не волнуйся, милая, ты быстро научишься. Хотя было бы неплохо ускорить процесс. Эмберлин?

Она опустила плечи, предчувствуя страх перед его следующими словами. Именно этого она боялась всем своим существом.

– Пожалуйста, покажи Грейс театр и объясни, как здесь все устроено, – продолжил Малкольм. – Чтобы она знала, чего от нее будут ожидать по прибытии в Парлицию.

– Но мне нужно собрать вещи, – выпалила Эмберлин, не подумав. Она шагнула вперед, но даже не взглянула на Грейс, которая теперь стояла, опустив голову со стыда.

Малкольм многозначительно приподнял бровь, глядя на полную сумку Эмберлин.

– Достаточно будет показать общую комнату, кухню и сцену, – сказал он и ушел, одарив всех напоследок лучезарной улыбкой.

Эмберлин вздохнула, а в спальне вновь закипела жизнь. Некоторые Марионетки направились к Грейс, нашептывая ей слова утешения, и та без энтузиазма кивала. Другие же вернулись к сборам. Эмберлин бросила яростный взгляд на свою сумку, но тут почувствовала, как кто-то обхватил ее ладонь.

– Спасибо, – прошептала Алейда. – За то, что решила поехать с нами. Я почти ожидала, что проснусь и обнаружу твою пустую неразобранную постель. – Она снова сжала ее руку, и в груди у Эмберлин все сжалось. Она с трудом сглотнула ком в горле.

Если она собиралась сбежать в одиночку, если Алейда в самом деле не собиралась уходить вместе с ней, то доброта была излишней роскошью. Жестокостью по отношению к подруге. Лучше оттолкнуть ее и уйти по-тихому. Лучше оттолкнуть всех и просто… исчезнуть.

– Я сделала это не ради тебя, – хрипло прошептала Эмберлин.

Алейда нахмурилась.

– Я… я проследила за тобой. В вечер прослушивания. Ты выглядела так, будто собиралась сбежать прямо там и тогда. – Алейда неловко переминалась с ноги на ногу, словно не хотела поднимать эту тему. – Почему же ты этого не сделала, если не ради меня?

Эмберлин продолжала смотреть на сумку, не в силах встретиться с мягкими карими глазами Алейды. Она боялась сломаться.

– Я решила, что ты права. Побег, скорее всего, безнадежен. Если Малкольм не лжет, проклятие уничтожит меня прежде, чем я успею отойти на два шага. Какой тогда смысл?

Алейда ослабила хватку на руке Эмберлин.

– О… я… ну… – Алейда колебалась, переступая с ноги на ногу. – Послушай, я все равно рада, что ты здесь. Мне жаль, что я отказала тебе, Эмбер. Знаю, что именно это тебя и бесит. Но ты ведь понимаешь, почему я так поступила, не так ли? Должна понимать.

Глаза Эмберлин сверкнули.

– Ты, наверное, устала после стольких ночей без сна, а? Столько волнений и переживаний сразу. Размышлений, что там, в Парлиции, ты сможешь быть счастлива, – выплюнула она со всей злостью, на которую была способна, хотя ее сердце сжималось от каждого произнесенного слова. Эмберлин подняла взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как лицо Алейды потемнело, словно грозовые тучи. – Я не хочу ехать в Парлицию. Не хочу садиться на клятый корабль, который унесет меня от всего, что я когда-либо знала. Мы ведь даже не представляем, что ждет нас на другом берегу.

Алейда выпустила ладонь Эмберлин и отшатнулась, будто та собралась ее ударить. Но Эмберлин лишь протиснулась мимо нее и направилась к Грейс, которая стояла в окружении раболепствующих Марионеток.

– Грейс, – резко позвала она, чувствуя, как Алейда с несчастным видом прожигает дыру в ее спине. – Идем.

Эмберлин развернулась и зашагала прочь, даже не оглядываясь, чтобы проверить, следует ли новенькая за ней. Она знала, что Грейс сделает то, что велено. Теперь, после того как Малкольм продемонстрировал свою власть над ней, движениями этой девушки будет управлять бушующий внутри страх. И действительно, когда Эмберлин вышла в коридор и повернула налево, двигаясь в сторону кухни, она услышала позади себя медленные шаги Грейс.

Спустившись по ступенькам, Эмберлин толкнула дверь на кухню, где все еще витал слабый запах, оставшийся после завтрака, и только тогда остановилась, чтобы подождать Грейс. Та держала голову опущенной и демонстративно избегала взгляда, когда проходила мимо. Но Эмберлин заметила, как у нее дрогнула челюсть, словно она сдерживала что-то внутри себя, а плечи напряглись так, что почти доставали до мочек ушей.

– Кухня, – коротко сказала Эмберлин, ведя Грейс между столешницами. – Повара готовят нам завтраки и ужины, так что он внимательно следит за тем, чем мы питаемся. Мы все вместе едим за столом в общей комнате, а Малкольм отдельно. Нам нельзя обедать или перекусывать, но ты можешь приходить сюда попить воды, когда захочешь, но старайся как можно меньше разговаривать с персоналом. Они не будут беспокоить тебя, если ты не будешь беспокоить их. Думаю, в Парлиции будет то же самое. Стаканы находятся здесь. – Эмберлин открыла шкафчик и достала два стакана. – Пить хочешь?

Грейс кивнула, стиснув челюсти. Эмберлин наполнила стаканы водой и передала ей один из них. Он выскользнул из пальцев Грейс и, как бы она ни пыталась его поймать, упал на твердую столешницу, разбившись на множество осколков. Грейс зашипела сквозь зубы, когда вода пролилась на пол, а стекло впилось ей в руку. На коже выступили капельки крови.

Эмберлин вздохнула.

– Нужно все поскорее убрать. Поверь мне, ты не хочешь давать Малкольму повод ругать тебя. Иди сюда. – Эмберлин потянулась к Грейс, но та резко отдернула руку.

– Не прикасайся ко мне, – прошипела Грейс, и ее голос внезапно наполнился злобой.

Эмберлин нахмурилась.

– Нужно вытащить осколки, пока раны не зажили.

Но Грейс все равно отпрянула, сжимая кровоточащую ладонь в кулак.

– Ты. Это ты привела меня в ту комнату. Ты знала, что произойдет, но все равно провела меня внутрь. Заперла дверь. Удерживала меня. Позволила ему превратить меня в это… в это… – Она замолчала на полуслове, а в ее глазах не осталось ничего, кроме жгучего отчаяния.

Губы Эмберлин скривились.

– У меня не было другого выбора. Пожалуйста, поверь мне, – ответила Эмберлин твердо, хотя голос ее дрожал. Она даже не удивилась, когда Грейс горько рассмеялась, запрокинув голову назад. Ее руки в бессилии опустились, и кровь потекла на пол.

– А ты? Ты не принцесса. Ты – чистое зло.

– Пожалуйста, не говори так. – Эмберлин протянула руку, надеясь, что Грейс не заметит ее дрожь. Так сильно ее задели последние слова. – Ты своими глазами видела, на что способен Малкольм. Прочувствовала это на себе. А если будешь и дальше сопротивляться ему, то снова познаешь боль. У меня не было другого выбора, как и у тебя, когда он заставил тебя встать с кровати. – Она снова вытянула руку, терпеливо ожидая, когда Грейс возьмется за нее. – Позволь мне помочь.

Грейс сердито посмотрела на нее, но спустя мгновение все же разжала кулак и вложила руку в ладонь Эмберлин. Та с облегчением вздохнула и осмотрела порез Грейс. Кожа уже заживала. Эмберлин наклонилась и постаралась вытащить все осколки, прежде чем рана полностью затянется и они останутся запечатанными у нее под кожей. Когда она закончила, Грейс в недоумении уставилась на внезапно зажившую ладонь.

– Такова сила его дара, – саркастически протянула Эмберлин. – Твое тело само излечивается от чего угодно. Это помогает нам оставаться совершенными.

Эмберлин взяла из шкафчика другой стакан, наполнила его водой и передала Грейс. Та осушила его одним глотком, переваривая ее слова.

После того как они убрали разбитое стекло, Эмберлин повела Грейс, которая все еще вертела рукой, осматривая ее со всех сторон, в общую комнату. Открыв дверь, Эмберлин заметила, что выражение лица новой сестры стало отсутствующим.

– Не хочу туда идти, – захныкала Грейс. Пламя, подпитывающее ее ярость, мгновенно угасло, когда она узнала комнату, в которой чуть не погибла. В некотором смысле, умерла. Грейс стояла на пороге и, широко раскрыв глаза, разглядывала потертый ковер, на который тогда упала. Эмберлин с трудом проглотила ком в горле и кивнула. Грейс была еще одной травмированной девушкой, которая пыталась справиться со своим новым положением, и Эмберлин не могла винить ее за упреки. За ее гнев.

Она и сама прошла через тот же ад, когда очнулась после собственной церемонии и почувствовала, как внутри нее растекается проклятие Марионеток. Когда поняла, что все, что она потеряла, было на самом деле украдено. Эсме находилась рядом и, стиснув зубы, держала ее за руку, когда Малкольм, полный решимости сломить Эмберлин, как неуправляемую дикую лошадь, показал, на что он способен. Снова и снова демонстрировал, что она принадлежит лишь ему.

– Все в порядке, – сказала Эмберлин, и прозвучавшая мягкость в голосе удивила даже ее саму. – Надеюсь, до отъезда ты сможешь избегать этой комнаты. Но когда мы вернемся, тебе, возможно, придется найти способ привыкнуть к этому месту, потому что именно здесь мы все проводим свободные от танцев вечера. На самом деле, нам запрещено выходить в свет, поэтому мы приходим сюда, чтобы убить время и побыть вдали от Малкольма. Просто… будь к этому готова. Мы поможем тебе адаптироваться, насколько это возможно.

Грейс кивнула, чувствуя, как сильно бьется ее сердце. Эмберлин притворилась, что не замечает ее слез, выступивших в уголках глаз, закрыла дверь в общую комнату и повела ее дальше.

Эмберлин показала Грейс служебные помещения театра, а потом они поднялись по лестнице, которая привела их за кулисы. Остановившись в самом центре сцены, Грейс осмотрелась по сторонам и уставилась на зрительный зал с фиолетовой обивкой кресел и отделкой стен из орехового дерева. У нее на лице появилось хмурое выражение.

– Я… я здесь проходила прослушивание, не так ли? Я ничего не путаю?

Эмберлин присоединилась к ней на подмостках и кивнула.

– Верно. Чем больше времени проводишь в роли Марионетки, тем сильнее стираются твои воспоминания о прошлом. Они будут казаться тебе лишь снами или чем-то выдуманным, пока окончательно не исчезнут. – Она тяжело вздохнула и тихо добавила: – Это самое душераздирающее, что ты здесь испытаешь. – Пусть Эмберлин и сохранила многие воспоминания в отличие от своих сестер, она все равно не могла смириться с тем, какими хрупкими и переменчивыми они ощущались.

По щеке Грейс скатилась слеза. Эмберлин с грустью наблюдала за ней, вспоминая тот момент, когда впервые увидела Грейс на сцене, еще свободную от проклятия Малкольма. Но сейчас, с опущенными плечами и слезами, капающими с подбородка, словно последние капли тающей сосульки, она ничем не напоминала ту девушку, которая всем своим видом источала голод и ярость. Проклятие сделало черты ее лица более острыми, глаза – ярче, мышцы – изящнее. Но от нее волнами исходила печаль, и никакая привлекательность не могла этого исправить.

– И что? – прошептала Грейс, и Эмберлин подошла ближе, чтобы лучше слышать. – Что будет, когда мы начнем танцевать?

Не обращая внимания на страдание, которое просачивалось сквозь трещины в ее каменном сердце, Эмберлин заговорила, стараясь, чтобы голос звучал уверенно:

– Малкольм призовет проклятие, и оно завладеет тобой. Твое тело начнет изгибаться в нужных Малкольму позах, используя природную силу и гибкость, чтобы достичь совершенства в танце.

Грейс сглотнула, а потом кивнула с непроницаемым выражением лица, хотя слезы до сих пор катились по ее щекам.

– Будет больно?

– Поначалу да. Ощущения примерно такие же, как когда он заставил тебя встать. Со временем ты научишься не противиться этому жару в груди. Позволишь ему овладеть тобой, пока мысли витают где-то далеко.

Эмберлин умолчала о чувстве унижения, которое возникало каждый раз, когда Кукловод заставлял ее танцевать. Об ужасе существования в теле, которое исполняет танец по чьей-то прихоти. О постоянном страхе переступить черту дозволенного и навлечь на себя гнев Малкольма. Об агонии, когда ради забавы он заходит еще дальше, зная, что Марионетки излечатся от всего, что бы он ни делал.

Или о том, что в конечном итоге проклятие уничтожит ее, как Эмберлин недавно узнала. Уничтожит их всех.

Грейс развернулась лицом к Эмберлин и внезапно зарычала:

– А что, если я буду сопротивляться? Что тогда?

Эмберлин поджала губы.

– Это невозможно, – прошептала она. – Никто не может бороться с ним. Пока Малкольм имеет власть над проклятием, твое тело будет игнорировать тебя, как бы ты ни пыталась сопротивляться. Малкольм слишком силен, а его проклятие – всепоглощающее. Ты можешь только научиться жить с ним.

– А если я кому-нибудь расскажу?

Эмберлин захотелось расплакаться.

– Проклятие сковывает горло. Ты не сможешь ни слова сказать тому, кто не знает всей правды. Малкольм позаботился об этом.

Грейс в бессилии покачала головой, отступая на шаг.

– Это неправильно. Это не может быть правдой.

Эмберлин шагнула вперед, сокращая расстояние, которое Грейс проложила между ними, и снова протянула руку. К ее удивлению, Грейс приняла ее.

– Уверяю тебя, все так и есть. Но ты не одна. Мы как сестры. Мы поддержим тебя. Обещаю. – В ее словах слышалась горечь вперемешку с чувством вины, возникающим при мысли о том, что ей придется уйти, даже если она собиралась потом вернуться и спасти подруг. Но Эмберлин должна была их произнести. Грейс должна была их услышать.

Грейс сделала несколько медленных вдохов, а затем кивнула, словно соглашаясь с тем, что хотела до нее донести Эмберлин.

– Давай вернемся. По пути к спальне я покажу тебе фойе.

Эмберлин и Грейс спустились по ступенькам со сцены и направились по проходу между пустыми рядами кресел, не испытывая особого желания куда-либо идти. Когда они миновали двери в дальнем конце зала и оказались в фойе, Эмберлин услышала громкие голоса. Они с Грейс обменялись взглядами, но не замедлили шага.

Завернув за угол, они вышли в главное фойе, где лицом друг к другу стояли три фигуры, утопая ботинками в густом ворсе фиолетового ковра. Руки Малкольма были подняты в умиротворяющем жесте, обращенные на элегантно одетых мужчину и женщину, которые показались Эмберлин смутно знакомыми. Возможно, они были постоянными посетителями их выступлений, но… это не объясняло, почему они выглядели такими взволнованными.

Эмберлин протянула руку, чтобы остановить Грейс. Она замерла позади Малкольма, желая послушать, в чем дело.

– …уважаем ее желание не навещать нас – никогда не возражали против этого. Но письма перестали приходить, а теперь вы говорите нам, что она просто уехала? Ничего не сказав? Не связавшись с любимыми родителями?

Сердце Эмберлин замерло. Родители Хэзер. Она узнала черты своей покойной сестры в складке родительских губ, в форме носа отца. Она задержала взгляд на мужчине с зорким взглядом и на женщине, чьи покрасневшие глаза свидетельствовали о ночных рыданиях и усталости.

Они искали свою дочь.

Эмберлин невольно подняла руку и схватилась за горло, как будто могла предотвратить зарождающуюся там боль.

– Да, именно об этом я и говорю. – Малкольм выпрямился во весь рост, не двигаясь с места. – И, честно говоря, это все, что вам нужно знать.

– Что вы имеете в виду? – воскликнула мать Хэзер, быстро теряя самообладание.

Малкольм театрально вздохнул.

– Послушайте, я бы предпочел избавить вас обоих от позора за поведение вашей дочери, но если вы настаиваете, тогда ладно. Возможно, Хэзер ушла, не сказав ни слова ни вам, ни мне, потому что была слишком смущена. Думаю, вы бы тоже так поступили, если бы поставили себя в щекотливое положение, а потом сбежали с юношей, не будучи замужем.

Мать с испуганным вскриком прижала руки ко рту, челюсть отца отвисла, а щеки мгновенно вспыхнули яростным румянцем. Эмберлин втянула воздух, но вовсе не удивилась. Ее не шокировало то, что Малкольм способен говорить подобные вещи, чтобы добиться своего.

– То есть вы предполагаете… – пролепетал отец Хизер.

– Вы правильно меня поняли. А теперь, если позволите, я должен заняться другими танцовщицами. Теми, у кого, как оказалось, немного больше самоуважения.

Родители Хэзер смотрели вслед Малкольму с открытыми от ужаса ртами, так и не сдвинувшись с места. Он, как и Эмберлин, знал, что они никогда не проронят ни слова об этом. Никогда не будут искать дочь. И вовсе не из страха перед позором, который та бы навлекла на них, если бы друзья и семьи из высшего общества узнали правду.

Эмберлин вдруг задалась вопросом, будут ли родители искать ее, когда придет время. Если, конечно, после долгих лет написанных от руки писем о счастье, которые Малкольм заставлял ее писать, писем, в которых она отказывалась встречаться с ними, ссылаясь на плотный график, они все еще захотят ее видеть. Но если они, как и родители Хэзер, будут настолько подавлены историей, которую Малкольм сочинит об ее исчезновении, то она станет еще одной страшной семейной тайной, которую держат взаперти, как и все остальные. Позором, который родители захотят скрыть от общественности. Возможно, Эмберлин превратится в не более чем воспоминание.

Но об этом было страшно даже подумать. Поэтому Эмберлин задвинула эти мысли на задворки сознания, как и многие другие. Она кивнула Грейс, и они отошли от родителей Хэзер, от рыдающей матери, и отправились собирать последние вещи перед отъездом в Парлицию.

Эмберлин не требовалось еще больше топлива, чтобы разжечь ярость в сердце, еще больше причин искать выход и спасать остальных, но она все равно запомнила несчастный вид родителей Хэзер и глубокое чувство утраты, которое охватило их.