Марионеток охватил трепет, когда поезд дернулся, заскрежетав колесами, и с грохотом въехал в Парлицию.

Эмберлин их волнение не передалось. Эмоции сестер – ничто по сравнению с ее яростью разочарования. Отвлеченные видом за окном, где начали появляться первые признаки городской жизни, они даже не замечали ее смятения. Но Эмберлин не винила их. Ей бы тоже хотелось найти в себе силы по достоинству оценить Парлицию, раскрыть историю, о которой подробно рассказывали древние кирпичные здания, изучить неузнаваемую флору, собравшуюся на железнодорожных путях, словно зрители.

Она пыталась сбежать дважды. И дважды ее планы провалились. Оказавшись в порту Нью-Коры, она увидела прекрасную возможность затеряться среди безумной толпы. От предвкушения ее сердце бешено заколотилось, а желудок сжался. Чужие тела прижались к ней, скрывая ее из виду на краткий, сладостный миг. Но внезапно Малкольм обернулся, словно прочитав ее мысли. Прежде чем она успела сделать хоть один решительный шаг в другом направлении, он нашел ее в толпе. Зарычал и щелкнул пальцами, требуя, чтобы она последовала за ним. И Эмберлин повиновалась.

Весь путь по неспокойным волнам океана она провела, молча кипя от злости и отказываясь даже думать о том, что упустила шанс. Был и другой выход. Другая возможность. Она принялась готовиться к побегу с причала, чтобы встретиться лицом к лицу со страхом скитания по незнакомой земле в одиночестве и броситься ему навстречу.

Но когда корабль прибыл в пункт назначения, к Эмберлин пристал излишне нетерпеливый носильщик, который взял на себя заботу о знаменитой танцовщице. Он же помог ей добраться из каюты до автомобиля, который уже поджидал их, чтобы отвезти на вокзал. Сколько бы уловок она ни придумывала, чтобы отослать его подальше, чтобы улучить минутку и ускользнуть, спрятаться на самом корабле или затеряться среди шумной толпы в порту, из-за языкового барьера парнишка не понимал ее и не отходил ни на шаг. У Эмберлин даже возникло ощущение, что Малкольм специально выбрал носильщика, который не знал общего языка. Он проводил кипящую от гнева Эмберлин прямо к заднему сиденью автомобиля.

Из густого тумана, опустившегося на город, вырисовывались очертания зданий. И вот спустя несколько дней, проведенных на кораблях, в автомобилях и поездах, они наконец-то добрались до Парлиции.

Эмберлин смотрела на город за окном. Ее начало охватывать беспокойство, но она не позволила этому едкому чувству захватить разум. Она не обращала внимания на тоскливые взгляды Алейды, сидящей на другом конце трясущегося вагона поезда, и вместо этого разглядывала нанятых помощников, которые присоединились к ним в порту и устроились впереди, следя за тем, чтобы никто не беспокоил знаменитых танцовщиц. И, как догадалась Эмберлин, чтобы никто из Марионеток не смог выскользнуть наружу, когда двери открывались для высадки других пассажиров.

Она не планировала подбираться так близко к городу. Только лишь мысль о том, что есть еще шанс сбежать, удерживала ее от того, чтобы рвать на себе волосы. Оставалась последняя возможность сбежать – прямо по прибытии на Западный железнодорожный вокзал Парлиции. Эмберлин надеялась, что там ее будет ждать шумная толпа и она наконец-то сможет ускользнуть незаметно для своих сестер, их охраны и, самое главное, Малкольма. Надеялась отойти достаточно далеко, прежде чем ее пропажу заметят.

– Мы прибываем, девочки. – Двери распахнулись, и в вагон вошел Малкольм. – Собирайте вещи. Автомобили будут ждать, так что не медлите ни секунды.

Марионетки вскочили на ноги, и шепоток «Парлиция» пронесся среди них, словно ураган. Эмберлин с горечью наблюдала за сестрами. Казалось, они уже забыли о Хэзер и о том, что с ней произошло. Преодолели тяжелое горе, которое переполняло их всего несколько недель назад.

Другие Марионетки начали собирать вещи, а Эмберлин лишь повернулась обратно к окну, оставаясь на своем месте и нервно постукивая пальцами по бедрам.

– Эмберлин, – рявкнул Малкольм. – Вставай.

Она знала, что если не сделает этого сама, то Малкольм заставит ее. Судя по выражению его лица, путешествие сильно вымотало его и он готов был добиваться своего любым способом. Одна лишь мысль об этом утомила ее до глубины души.

Поэтому она медленно поднялась на ноги и прошла мимо Малкольма, стараясь не встречаться с ним взглядом, чтобы он не догадался о ее намерениях. Эмберлин забрала свой багаж и присоединилась к сестрам в конце вагона как раз в тот момент, когда тот резко покачнулся, и скрежет колес пронзил серый мир снаружи, эхом отдаваясь в ушах. Она крепко сжимала в руках сумку со своими немногочисленными пожитками – и браслетом с именем Флориса, аккуратно спрятанным в складках одного из платьев. Ей хотелось взять его и черпнуть из него силу, но она не осмеливалась достать его под зорким взглядом Малкольма.

Поезд со скрежетом остановился. Стоны и ропот в вагоне сменились тишиной – Марионетки дружно затаили дыхание.

Затем двери открылись, открывая взору участок платформы, окутанный густым туманом. Она была заполнена людьми в ярких развевающихся юбках и плюмажах из перьев, которые танцевали во мраке, опустившемся на Западный железнодорожный вокзал Парлиции. Оживленная болтовня на иностранном языке сливалась в единый гул. Зимнее солнце пробивалось сквозь туман, придавая всему яркое, но мрачное сияние. Живот Эмберлин скрутило от смеси тревоги, возбуждения и страха. Здесь было так оживленно, как она и рассчитывала. Она глубоко вдохнула свежий воздух, пытаясь успокоиться.

«Уже скоро», – подумала она.

– Пойдемте. Покиньте поезд, – проревел Малкольм. Он протиснулся через Марионеток и первым ступил на платформу, как и надеялась Эмберлин. Следом за ним в Парлицию грациозно вошла Ида.

Когда очередь дошла до Эмберлин, все ее сестры уже стояли на платформе. Дыхание громко отдавалось у нее в ушах, пока она взглядом изучала толпу и планировала путь к отступлению. На мгновение Эмберлин замерла, готовясь к спринту, и крепче сжала ручку чемодана.

Она в последний раз помолилась о том, что слова Малкольма о невозможности сбежать были лишь пустой угрозой, что она доберется до безопасного места, о котором так отчаянно мечтала, а потом выскочила из поезда, устремив взгляд на выход, и…

Закричала в тот же момент, когда ее нога коснулась платформы.

В груди что-то хрустнуло. Легкие словно прокололо чем-то острым. Поток огня пронзил тело, задевая каждый нерв, захватывая все чувства. В голове взорвался фейерверк, отдаваясь болью в висках. Перед глазами поплыло, и Эмберлин упала. Проклятие проникало в каждую конечность, заставляя ее корчиться в муках. Мир раскололся, как будто она смотрела в бесцветный калейдоскоп, а у нее сильно закружилась голова.

Боль прожигала ее насквозь. Атаковала. Вонзала острые зубы в плоть Эмберлин.

Она горела.

Через клубящийся в голове хаос она слышала тихие голоса. Смутно осознавала, что кто-то двигает ее, но не могла понять кто. Только когда боль начала отступать, Эмберлин пришла в себя. Эффект от проклятия рассеивался, и разум начал постепенно проясняться. Она моргнула, когда резкий голос Малкольма прорвался сквозь замешательство, и снова увидела вокзал Парлиции, утопающий в утреннем тумане.

– Нет! Никаких больниц. Она просто измучена, бедняжка. Мы были в пути несколько дней. Она скоро встанет. Алейда, встряхни-ка ее еще раз.

Приступ сильной дезориентации постепенно прошел, и Эмберлин наконец-то сфокусировала взгляд. Человек в форме – станционный носильщик – неистово жестикулировал перед ней, а ее окружали семь знакомых лиц. Сестры смотрели на нее сверху вниз, нахмурив брови и плотно поджав губы. Даже Грейс, с которой Эмберлин в последнее время не ладила, в ужасе разинула рот.

Мужчина в форме яростно махал и повторял незнакомое Эмберлин слово. Наконец, Малкольм вскинул руки и потребовал, чтобы он оставил их в покое. В этот момент на платформу позади него въехал новый поезд, вынырнув из тумана и завывая, словно банши. Звук пронзил череп Эмберлин, а мир вокруг задвигался с такой скоростью, что у нее снова помутилось зрение. Она почувствовала что-то теплое в ладони и опустила взгляд. Сестра держала ее за руку, большим пальцем поглаживая костяшки пальцев. Кто-то коснулся ее плеча.

– Эмбер. – Голос растекся в ее подсознании, словно растаявшая ириска. Знакомый голос. Безобидный. Она повернула голову и уставилась на сидевшую рядом Алейду. Облегчение охватило Эмберлин, и она вмиг забыла обо всех их разногласиях.

– Привет, – пробормотала Эмберлин хриплым голосом. Чувства постепенно обострялись, но остатки боли, охватившей ее ранее, по-прежнему пульсировали в теле. Она все еще чувствовала ее, словно синяки на коже. – Что случилось?

– Я собиралась спросить тебя о том же, – тихо ответила Алейда, широко раскрыв глаза. Ее вымученная улыбка не скрывала панику. – Ты закричала и просто… упала.

Эмберлин глубоко вдохнула холодный воздух и села прямо. Марионетки немного отошли, но Алейда осталась, продолжая сжимать ее руку.

– Все случилось так неожиданно. Меня поразила страшная боль. Казалось, сердце вот-вот разорвется. Это…

Это…

Она вспомнила. Что пыталась сделать. Как проклятие вонзилось в нее и сомкнуло острые зубы вокруг каждого участка ее тела. Как связывающие ее нити удерживали на месте. Ужас поселился у нее глубоко в животе. В тот момент, когда она твердо вознамерилась бежать, в ту долю секунды, когда ее нога коснулась земли и она приготовилась к рывку…

Боже милостивый. Он не врал.

Проклятие помешало ей убежать.

Эмберлин снова посмотрела на сестер и, увидев выражения их лиц, почувствовала, как в груди поднялась паника. Ее внимание привлекло движение позади Алейды. Малкольм обернулся, поймал взгляд Эмберлин и замер. Он так и стоял на месте, словно скала, не обращая внимания на бурлящие вокруг волны, пока толпа на вокзале расступалась перед ним. Его суровое лицо омрачилось на фоне удушливого смога, а потом он улыбнулся ей с такой тошнотворной медлительностью, что Эмберлин похолодела.

Он знал, что она пыталась сделать.

– Не понимаю, – прошептала Алейда, смаргивая слезы. – На мгновение мы подумали, что ты… ты умираешь.

Эмберлин заставила себя улыбнуться и отвернуться от мужчины, который наблюдал за ней с мрачным наслаждением во взгляде.

– Я в порядке.

– Видите? Она пришла в себя. С ней все хорошо. – Голос Малкольма прорвался сквозь гул, стоящий на вокзальной платформе. Эмберлин вздрогнула, когда он шагнул к ней из тумана, словно вышедший на охоту зверь. Носильщик следовал за ним по пятам. – Во врачах нет необходимости. У нее склонность к драматизму, в конце концов, она моя главная звезда. А чего вы ожидали? Теперь, дамы, нам действительно пора идти. Мадемуазель Фурнье ждет.

Услышав его голос, Марионетки расступились. Эмберлин начала вставать, опираясь на Алейду, поскольку ноги ее дрожали от страха.

– Пойдем, Эмберлин, дорогая, – проговорил Малкольм с фальшиво очаровательной улыбкой.

Проклятие внезапно ожило, заставляя ее выпрямиться, а невидимая в дымном свете нить натянулась. Эмберлин пошатнулась, но быстро восстановила равновесие и стиснула зубы, пытаясь побороть терзавший ее страх. Она смотрела прямо перед собой, стараясь ничем не выдавать чувств. Эмберлин отвлеклась только раз, чтобы покачать головой и слабо улыбнуться мужчине в форме, когда тот подбежал к ней и прошептал то же незнакомое слово, которое, как она предположила, означало «госпиталь».

Эмберлин шла вперед, ни на кого не глядя. Она позволила Алейде взять себя за руку, когда они вышли из здания вокзала и направились по заледеневшим улицам Парлиции. Туман начал рассеиваться, и первые лучи зимнего солнца поприветствовали их.

Холод столкнулся с раскаленной добела паникой, поднимавшейся внутри Эмберлин.

* * *

Иней сверкал, как тысячи бриллиантов, на мощеных улицах Парлиции, рисовал нежные узоры на оконных стеклах и покрывал крыши словно сахарной пудрой. Дома, казалось, наклонялись вперед, чтобы посмотреть на автомобиль с Эмберлин внутри, который со скрипом колес пронесся по ухабистой дороге. Зимнее солнце начало подниматься над зданиями. Туман наконец полностью рассеялся, на небе появились клубящиеся облака, и перед гостями открылась Парлиция во всей красе.

Взгляды Марионеток были прикованы к пейзажу за окном автомобиля. Их элегантный кортеж мчался по причудливым улочкам незнакомого города, залитого ярким светом, и от невероятных красот у них перехватывало дыхание. Вскоре в поле зрения появилась башня Фиера – гигантское золотое сооружение, которое, казалось, было соткано из торопливо нанесенных линий и заканчивалось острым, как игла, пиком, пронзавшим облака над головой. При виде культового здания, олицетворяющего роскошь Парлиции, Марионетки зашептались, и салон автомобиля наполнился возбуждением.

Эмберлин же ничего этого не замечала. Она не отрывала взгляда от пола, покачиваясь в такт движению и стараясь сохранять невозмутимое выражение лица, хотя чувствовала себя так, словно по ней галопом промчался табун лошадей, спущенных с привязи. Сердце беспокойно колотилось в груди. В голове не осталось места ни для чего, кроме страха. Тошнотворного предвкушения. Что теперь будет с ней? Как отреагирует Малкольм на ее попытку побега, когда они останутся наедине? Ее ладони сильно вспотели, и она задрожала, игнорируя обеспокоенные взгляды Алейды. Их пальцы до сих пор были переплетены.

Наконец, машина остановилась. Алейда сжала ее руку.

– Похоже, мы на месте, Эмбер. Все хорошо? – спросила она. Эмберлин смогла только кивнуть.

Мириам и Ида, с которыми они ехали в одном автомобиле, вытянули шеи, чтобы разглядеть улицу – их новый дом. Когда дверца распахнулась и водитель протянул руку, чтобы помочь Эмберлин выйти, она тяжело сглотнула. Пришло время встретиться со своей судьбой лицом к лицу.

Выйдя из машины, она отпустила руку водителя и отошла в сторону, чтобы никому не мешать. Пока остальные Марионетки выходили из салонов своих машин, она повернулась к зданию, перед которым они остановились, и у нее перехватило дыхание.

Le Théâtre de Feu. Театр Пламени.

Перед величественным зданием в несколько этажей, с белыми колоннами и разноцветными яркими окнами, как в соборе, простирался широкий внутренний двор. Изящной формы кусты были высажены повсюду, создавая причудливые дорожки, ведущие к фонтану, который выпускал в воздух тонкую струйку ледяной воды. За ним располагалась мраморная лестница, поднимавшаяся к величественным двойным дверям из матированного стекла с золотыми вставками. Уходящие в разные стороны улочки украшали высокие фонари, а на ветру развевались шелковые баннеры: перевязанная красной нитью рука танцующей девушки с развевающимися волосами на черном фоне, а также надпись: «Чудесные Марионетки Малкольма Мэнроу». Смотрелось просто, но объективно красиво. Домашний театр Марионеток не шел с ним ни в какое сравнение.

– Марионетки, постройтесь, – прогремел Малкольм. От звука его голоса Эмберлин вздрогнула и отвернулась от Театра Пламени. Он вылез из своего личного автомобиля и направился к ним, одной рукой поправляя пиджак. Прохожие с любопытством разглядывали девушек, которые выстраивались в один ряд на обочине улицы, поправляли платья и убирали пряди волос за уши, не обращая внимания на покрасневшие от холода носы. Эмберлин встала в конец линии и заставила себя посмотреть на Малькольма, когда тот заговорил:

– Мадемуазель Фурнье уже ждет внутри, чтобы поприветствовать нас. Мы и так опаздываем благодаря кое-кому. – Проходя мимо Эмберлин, он прищурился; в его разочарованном взгляде сквозили нотки больной иронии, понятной только ей одной. Она опустила глаза и ссутулила плечи в знак покорности. – Итак, я ожидаю, что с этого момента вы будете вести себя безупречно. Я ожидаю, что вы проявите максимум уважения к нашим любезным хозяевам и будете выглядеть абсолютно безупречно. – Он остановился перед Алейдой и смахнул невидимую пылинку с лацкана ее темно-синего пальто, отчего она напряглась.

Малкольм отступил на пару шагов, чтобы оценить внешний вид Марионеток, а затем развел руками.

– И не забывайте улыбаться, – добавил он.

Губы Эмберлин тут же растянулись в улыбке, когда нити проклятия, совершенно незаметные невооруженным глазом при дневном свете, сомкнулись вокруг нее. Ей ничего не оставалось, кроме как стиснуть зубы в молчаливом протесте. Малкольм повел улыбающихся Марионеток через большой внутренний двор, в то время как водители выгружали из автомобилей их багаж. Они поднялись по пологой мраморной лестнице, которая заканчивалась перед величественными двойными дверями под навесом, поддерживаемым мраморными колоннами. Все это время Марионетки, полные благоговейного трепета, перешептывались между собой.

При их приближении двери распахнулись, и Марионетки, стараясь не отставать от Малкольма, вошли в Театр Пламени, где их встретил поток благоухающего тепла.

Даже Эмберлин подняла взгляд, чтобы оценить великолепие вокруг. Восхищение на мгновение прогнало холодную панику, которая не покидала ее с самого вокзала.

Стены, украшенные резными узорами из темного золота, сходились вверху идеальным куполом. Размеры самого фойе поражали воображение. В развешенных кругом канделябрах мерцало пламя свечей, а по периметру верхних этажей были расставлены новые электрические светильники. Казалось, в Парлиции с опаской относятся к электричеству и по-прежнему полагаются в основном на огонь, точно как и в Нью-Коре.

Шаги Марионеток по белому мраморному полу с черными прожилками эхом разносились по театру. Пораженные красотой фойе, они на мгновение забыли о навязанных им неестественных улыбках и чужеродных выражениях на лицах.

Отделанная золотом величественная лестница перед ними разделялась на две части. Взгляд Эмберлин скользнул вверх, по каждому ярусу, который поддерживали резные мраморные колонны и элегантные балясины. Потолок украшали блеклые фрески многовековой давности, петляющие между мерцающими люстрами. Свечи горели в старинных канделябрах, которые держали женские фигуры без голов, застывшие в вечной неподвижности. Эмберлин хотелось вырвать каждый подсвечник из их цепких рук и затоптать пламя своими красивыми туфельками. Она сглотнула и опустила взгляд в мраморный пол с прожилками. Дрожь, пробежавшая по ее позвоночнику, передалась на кончики пальцев.

Она потерпела неудачу и теперь оказалась заперта здесь, в еще одной сверкающей тюрьме.

– Ах, месье Мэнроу! – Фойе наполнил незнакомый голос с акцентом, почти как у Эсме, и у Эмберлин на мгновение защемило в груди. Он отвлек ее от подступающей паники, ото льда, который кристаллизовался в сердце, превращаясь в неприступные алмазы, и сковывал его так, словно хотел совсем остановить биение. Эмберлин повернула голову, чтобы найти обладателя голоса. Отголоски имени Малкольма до сих пор плясали эхом, разносящимся под огромным куполообразным потолком.

– Мадемуазель Фурнье! – Малькольм быстро подскочил к каменной лестнице и предложил руку управляющей театром, чтобы помочь ей спуститься. Женщина была воплощением мягкости и элегантности; ее волосы были уложены в темную корону. Оливковое платье на ней красиво переливалось, подчеркивая цвет ее смуглой кожи. Подхватив юбки одной рукой, она преодолела последние ступени, а потом снова опустила их и наклонилась, чтобы расцеловать Малкольма в обе щеки.

Эмберлин сглотнула, наблюдая за их обменом любезностями. Пара смотрела друг на друга со странной фамильярностью. Эмберлин стояла в толпе Марионеток, улыбалась, как и все остальные, и пыталась сохранять спокойствие, хотя мысли ее беспорядочно метались в голове.

– Вы припозднились, – ласково пожурила Малкольма мадемуазель Фурнье, смягчив свои слова улыбкой, а потом аккуратно подхватила его под локоть.

– Приношу свои извинения, мадемуазель, но, к сожалению, у нас произошел небольшой инцидент на вокзале. Нашей звездочке на минутку захотелось примерить роль дивы.

Малкольм повернулся к Эмберлин с веселым блеском во взгляде, и она почувствовала, как в глазах собираются слезы, несмотря на натянутую улыбку.

– Ох?

– Она упала в обморок. Лично я думаю, она надеялась, что красивый джентльмен из Парлиции подхватит ее в момент падения. Должно быть, она немного замечталась.

Парочка захихикала, и щеки Эмберлин покрылись смущенным румянцем.

– Ну же, Малкольм, – сказала мадемуазель Фурнье, когда ее смех стих, – представь меня своей труппе. Похоже, вы произвели настоящий фурор в Нью-Коре – хвалебные отзывы долетели даже до нас. Ты бы рассмеялся, увидев наши лица, Малкольм. Только подумай, наш Малкольм! Я с трудом могла поверить, что ты управляешь всем этим, но вот ты здесь, прямо у меня под носом. Скажи мне, кто-нибудь из Марионеток, которые помогли тебе прославиться здесь, в Театре Пламени, все еще танцует для тебя?

Эмберлин от неожиданности покачнулась. Она искоса посмотрела на Малкольма. Его взгляд стал немного напряженнее, но непринужденная улыбка даже не дрогнула.

Неужели были и другие Марионетки?

Эмберлин знала, что Малкольм привез Эсме в Нью-Кору из Парлиции. Но сестра никогда не рассказывала о том, что танцевала здесь. Никогда не упоминала родной дом и свою прошлую жизнь, сколько бы Эмберлин ни спрашивала, пытаясь понять, почему такой порочный человек пересек моря, почему ступил на тот же берег, где жила она сама? Почему их пути пересеклись, хотя он должен был находиться на другом конце света?

Эмберлин только предполагала, что Эсме была первой проклятой девушкой, – сестра отказывалась говорить о том, что случилось в Парлиции. Но значило ли это, что до них были и другие Марионетки, не только Эсме? Кем они были? Почему только Эсме пересекла океан вместе с Малкольмом? Неужели проклятие уничтожило и их тоже?

– К сожалению, нет, мадемуазель. После моей скромной танцевальной труппы они все перешли к более высоким вещам. – На этих словах мадемуазель Фурнье снова рассмеялась, и едва заметное напряжение на лице Малкольма испарилось. – Пойдемте, – проговорил он, быстро меняя тему. – Давайте представим вас официально.

Он махнул рукой, и они вдвоем приблизились к Марионеткам, которые машинально начали выстраиваться в линию. Эмберлин оказалась в самом центре; она наблюдала за мадемуазель Фурнье, которая явно не заметила, что ее вопрос смутил Малкольма. Они остановились в конце ряда, где стояла улыбающаяся Джиа в голубом дневном платье.

– Это Джиа, – произнес Малкольм. Джиа тут же присела в реверансе, и мадемуазель Фурнье разразилась смехом, похожим на переливы колокольчиков на ветру. У Эмберлин сжалось сердце, но она не почувствовала раздражения, как ожидала. Несмотря ни на что, Джиа заслуживала восхищения. Заслуживала танцевать для мадемуазель Фурнье, на новой сцене в одном из самых красивых городов мира.

Когда-то давно о таком мечтали все они.

– Какая прелесть! – воскликнула мадемуазель Фурнье. Малькольм провел ее вдоль ряда, представляя каждую Марионетку по очереди.

– Ида, Мириам, Анушка и Грейс, наша новенькая, – представил их Малкольм и быстро прошел мимо Грейс, пока мадемуазель Фурнье не заметила, как напряглись ее плечи, а на глаза навернулись слезы. Он остановился перед Эмберлин. – А это Эмберлин, наша главная звезда.

Не растеряв своего обаяния, Малкольм протянул руку и поправил локоны Эмберлин. Она стояла неподвижно, отказываясь даже моргать, чтобы не показать, насколько ей неприятно его прикосновение.

– Ах, принцесса Нью-Коры, да? Должна сказать, я думала, что только мы, парлицианцы, обладаем такой красотой, как у вас. Чудесно. Поистине восхитительно!

Малкольм наконец убрал руку, и Эмберлин склонила голову в знак благодарности хотя бы для того, чтобы ослабить исходящую от него ярость. Ей нужно было попытаться вернуть его доброе расположение. Притвориться, будто она не представляет, что произошло на вокзале, будто никогда не замышляла ничего столь безрассудного, как побег. В ней вспыхнула решимость, острая, как отточенная сталь, – решимость снова завоевать его доверие.

Потому что доверие было единственным способом усыпить чью-либо бдительность.

Хотя в горле у нее пересохло, а стыд переполнял ее, Эмберлин заговорила:

– Спасибо за ваши добрые слова. Для меня большая честь быть приглашенной сюда, в Парлицию. Я никогда раньше не видела ничего прекраснее этого фойе.

– Подожди, пока не увидишь зал, милая моя, – ответила мадемуазель Фурнье с доброй улыбкой. Если бы Эмберлин не была так напряжена, она бы, возможно, по-настоящему улыбнулась ей в ответ. Малкольм бросил на Эмберлин последний взгляд, а потом направил мадемуазель Фурнье к Алейде и Розалин.

Эмберлин отвернулась, зажмурилась и сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.

Однако за закрытыми веками она все равно видела ту улыбку. Его улыбку, которой он одарил ее на вокзале.

И насилие, которое она сулила.