Если Эмберлин и могла чем-то похвастаться, так это своим упорством. Стойкостью. В глубине души она знала, что никогда так просто не сдастся.

И все же, слушая вопли Грейс, пока проклятие пронизывало ее вены и раздирало кожу изнутри словно наждачной бумагой, Эмберлин чувствовала, что ее стойкость вот-вот исчезнет. А вскоре и надежду заменило отчаяние. Грейс кричала до самой глубокой ночи, а также каждую ночь после, как бы новые сестры ни пытались ее успокоить. Как бы часто Алейда ни прикладывала к ее горячему лбу прохладные компрессы и ни шептала на ухо слова утешения. Ничто не могло помочь. Эмберлин же отворачивалась от Марионеток и закрывала уши подушкой, лишь бы не слышать, как Грейс взывает к своей матери.

Но однажды ночью Грейс затихла. Дрожь, пот, крики – все прекратилось, когда ее воспоминания поблекли, а вместе с ними отступила и боль. Грейс превратилась в пустую оболочку, а единственное, что теперь срывалось с ее губ, – это сдавленные стоны скорби.

Эмберлин старалась не обращать внимания на Грейс, оплакивающую утраченную жизнь, и вместо этого до глубокой ночи представляла, как теневой юноша касается ее. Закрыв глаза, она вспоминала давление его пальцев на бедрах, когда он поднимал и кружил ее в свете софитов. Вспоминала его твердую хватку, когда он держал ее за руки и вращал в танце. Эмберлин медленно водила кончиками пальцев по тем местам, к которым тень прикасался во время их последнего выступления, и притворялась, что все еще чувствует его. Пыталась из этих ощущений почерпнуть утешение, которого так отчаянно желала, и отвлечься от горя, наполнявшего спальню, словно мыльным пузырем, готовым вот-вот лопнуть.

Было что-то поистине человеческое и чистое в том, как тень касался ее. Казалось, она была его покорной музой, из которой он творил настоящее произведение искусства.

В бесконечные ночные часы она также думала об отказе Алейды бежать. С того разговора они почти не общались, а Эмберлин игнорировала печальные взгляды, которые Алейда бросала в ее сторону с тех пор, как они держали Грейс во время ее церемонии. Но Эмберлин не могла думать ни о чем другом, она хотела просто схватить Алейду за руку и скрыться в ночи, вместо того чтобы молча кружить вокруг друг друга.

Эмберлин понимала, что подруга не пойдет с ней. Осознание того, что она не передумает, пришло к ней только спустя две недели после появления в их рядах Грейс – на прощальном вечере, который Малкольм устроил перед их отбытием в Парлицию. Именно тогда Эмберлин поняла, что ей придется бежать одной, без Алейды.

Бальный зал, который Малкольм арендовал для торжества, был ярко освещен, сверкал и буквально искрился роскошью – свидетельство того, что он потратил баснословную сумму. Руководители театров, артисты и представители всей аристократии Нью-Коры порхали по величественному залу в облаках приторно-сладких духов. Их пронзительный смех действовал Эмберлин на нервы. Сверкающие женские платья соперничали с блеском люстр на потолке, хрустальные капли которых отражали свет, проникающий в каждый уголок помещения. Он струился и сквозь арочные окна, окрашивая ночь за ними.

Так Малкольм прощался с Нью-Корой. Прикрываясь щедростью и радушием, он словно демонстрировал всем и каждому, насколько он и его «Чудесные Марионетки» превосходят другие танцевальные труппы города. Роскошь, которую только они могли себе позволить. Внимание, которое получали. Эмберлин не упускала завистливые взгляды, брошенные в ее сторону, которые сменялись улыбками сразу, как гости замечали ее интерес к ним. Они не хотели, чтобы кто-то застукал их за разглядыванием почитаемой принцессы Нью-Коры.

Эмберлин в изумрудно-зеленом вечернем платье, изящно облегающем каждый изгиб тела, стояла в стороне, подальше от толпы, и сжимала в обтянутых перчатками руках хрустальный бокал с шампанским. Напиток принесла ей Алейда, надеясь, что этот маленький жест хотя бы немного успокоит ее жгучее разочарование. Эмберлин приняла его, а потом резво развернулась на каблуках, игнорируя впившийся в спину печальный взгляд лучшей подруги.

Обычно Марионеткам не разрешалось пить алкоголь, но бледно-золотистая жидкость и не интересовала ее. Она молча взяла напиток у Алейды только потому, что знала: отказ расстроит ее. Несмотря на любовь к лучшей подруге, в глубине души Эмберлин хотела кого-нибудь наказать, возложить вину на кого-то другого за то, что она только что пережила из-за Грейс.

Эмберлин то и дело поглядывала на Малкольма, поглаживая большим пальцем стенки бокала. Она мысленно подсчитывала все бокалы вина и шампанского, которые он вливал себе в глотку, пока женщины со смехом наклонялись к нему и водили пальцами по его плечам. При виде этого Эмберлин лишь скрежетала зубами.

Но не отводила взгляда. Она хотела точно знать, сколько он выпил, чтобы примерно понимать, чего ожидать позже. Будет ли он в хмельном угаре искать одну из ее сестер, чтобы избить без веской на то причины, просто ради развлечения? Будучи пьяным, он становился более непредсказуемым, чаще причинял такую боль, что из глаз сыпались искры. Эмберлин не беспокоилась о судьбе Грейс, но бессердечной тоже не была. Она не хотела, чтобы новая Марионетка так скоро узнала, на что действительно способен Малкольм. Не хотела, чтобы ей вообще когда-нибудь пришлось испытать на себе его темную силу. Но это было бессмысленное желание, которому вряд ли суждено сбыться.

– Выглядишь так, будто сейчас прожжешь кого-нибудь взглядом.

Эмберлин вздрогнула, чуть не расплескав шампанское, когда Джиа бесшумно появилась рядом. Та извиняюще улыбнулась, задрав голову, поскольку была на голову ниже и на пару лет моложе.

Эмберлин одарила ее улыбкой, когда сердце немного успокоилось.

– Было бы здорово, не так ли?

Джиа повернулась и проследила за ее взглядом. Увидев, что Малкольм закончил очередной разговор, она тихо хмыкнула.

– Он уже объявил Грейс своей новой Марионеткой. В «Нью-Кора Таймс» появилась статья о ней.

У Эмберлин все внутри перевернулось.

– Как она? – тихо спросила она.

– Справляется. Разумеется, Малкольм решил, что она еще не готова выйти в свет. Уж не знаю, как он объяснил ее отсутствие на сегодняшнем вечере.

Теперь они обе наблюдали за Малкольмом. Его лицо раскраснелось от удовольствия, а окружающие сдержанно хихикали. Эмберлин подумала о Грейс, которая осталась совершенно одна в холодных стенах театра, в компании лишь тьмы. Несомненно, та сейчас чувствовала себя более опустошенной и потерянной, чем когда-либо прежде.

Внезапно прозвучали вступительные аккорды скрипки, и разговоры разом затихли. Все присутствующие прервали свои занятия и с нетерпением посмотрели на оркестр, разодетый в атлас и шелк. Дирижер поклонился гостям, а затем взмахнул запястьем. Полилась музыка.

Эмберлин проследила взглядом за улыбающимися гостями, которые поспешили заполнить пустой танцпол в центре зала, и ее сердце сжалось от горечи. Юбки кружились в калейдоскопе цветов. Эмберлин отстраненно наблюдала за танцующими парами, на чьих лицах отражалась радость.

Танцы были ее жизнью. Она дышала благодаря им. Но сейчас едва ли могла смотреть, не чувствуя тошноты, на тех, кто наслаждался безудержным удовольствием от движений, экспрессии.

Ее взгляд задержался на одном из гостей. Она узнала некоторых из тех людей, кто кружился на танцполе.

– Что они, бога ради, делают? – спросила Эмберлин. Она оттолкнулась от стены и сделала несколько беспокойных шагов вперед. Среди толпы она заметила Розалин, Анушку и Мириам, которых партнеры плавно кружили по залу. – Они танцуют?

Джиа пыталась скрыть мечтательное выражение лица.

– А что в этом плохого?

– Танцуют? – снова прошипела Эмберлин. – Разве нас недостаточно принуждают? Малкольм вообще позволил им выбирать партнеров?

На губах Джиа заиграла улыбка, когда она увидела, как Розалин запрокинула голову и рассмеялась, а партнер посмотрел на нее с нескрываемым удивлением в глазах. Они танцевали среди других пар, а улыбка Розалин была такой яркой, что затмевала даже свет люстры над ними. Ида кружилась в такт музыке вместе с женщиной в роскошном фиолетовом платье, но, судя по легкомысленным выражениям лиц, ни одну из них, казалось, не заботил сам танец.

– Да, – пожала плечами Джиа, проводя руками по юбке. – Это только привлекает инвесторов, а эти глупцы уже по уши влюблены в них. Ты же знаешь, что так они быстрее опустошат свои карманы ради Малкольма. И… ну, мы же танцоры. Когда бы нам еще разрешили танцевать просто ради удовольствия? Позволяли найти эти маленькие кусочки безудержной радости? – Она повернулась и посмотрела на Эмберлин. – Когда ты в последний раз танцевала?

У Эмберлин сжалось сердце, а тоска захватила ее. Она сглотнула, стиснула зубы и снова прислонилась к стене, отворачиваясь от мужчины в другом конце зала, который нетерпеливо пытался поймать ее взгляд.

– Я… я не помню, – ответила она. По правде говоря, она давно не испытывала пламенного восторга от танца. Оно пропало, словно его никогда и не существовало, в тот самый день, когда на нее наложили проклятие. Это случилось почти три года назад, как она предполагала, судя по смене сезонов. Сейчас ей было семнадцать, хотя она не знала наверняка. Малкольм не считал нужным запоминать даты их дней рождения.

Она чувствовала тлеющие угли той утраченной радости, только когда теневой юноша обнимал ее. В те мгновения, когда она словно просыпалась от кошмара и танцевала с мечтой. Но она знала, что он был не настоящим – всего лишь иллюзия, как и то страстное томление, которое возникало во время танца с тенью.

Эмберлин и Джиа еще несколько минут наблюдали за вихрем танцоров, подчиняющихся нарастающему ритму музыки, а потом Джиа снова заговорила:

– Я скучаю по этому.

– А я нет, – выпалила Эмберлин, хотя они обе знали, что она лжет. Слова с горечью осели на языке. И все же она не допускала даже мысли об этом. Это было равносильно тому, чтобы передать Малкольму полный контроль над собой. Чтобы сделать реверанс перед навязанной судьбой и протянуть ей руку в знак приглашения. Эмберлин еще немного понаблюдала за сестрами, а потом снова повернулась к Джиа. Та завороженно смотрела на гостей, но ее мечтательное выражение лица сменилось печалью.

Эмберлин обернулась к Малкольму, который вел на танцпол женщину в бледно-розовом платье. Когда она увидела его лучезарную улыбку, ее охватила ярость, какой никогда раньше не испытывала. Эмберлин захотела причинить ему боль. Она хотела отнять у него все то, что он забрал у всех них. Надежду. Жизнь. Свободу. Выбор. Да что угодно. Он лишил их всего, что они когда-либо знали. Заставлял танцевать до тех пор, пока они не ломались и не падали, полностью выбившись из сил.

Но вместо этого Эмберлин обняла Джиа, притянув ближе к себе, и нежно поцеловала в макушку.

– Мне так жаль, Джиа, – прошептала она ей в волосы. – За все это. За такую жизнь.

Джиа хихикнула и высвободилась из объятий Эмберлин, мягко оттолкнув ее.

– Не говори глупостей. – Джиа улыбнулась сквозь слезы. – Это не твоя вина. Ты страдаешь точно так же.

Сердце Эмберлин сжалось от стыда. Да, ей было жаль, но она также собиралась оставить ее. Оставить всех сестер на растерзание чудовища, пока не сможет вернуться и спасти их. Она не доверяла никому, кроме Алейды. Только она могла бы попытаться сбежать вместе с ней, ведь один неверный шаг мог обернуться пожизненными мучениями от рук Малкольма.

Эмберлин растянула дрожащие губы в улыбке.

Джиа улыбнулась ей в ответ, а затем повернулась к Малкольму.

– Постарайся сегодня вечером не бросать на Малкольма слишком много убийственных взглядов, хорошо? – С этими словами она отошла и растворилась в бурлящей, кружащейся толпе.

Эмберлин снова оттолкнулась от стены. Мысли у нее в голове метались и вертелись так же, как танцоры, к которым она плавно направлялась. Юбки развевались и шуршали, улыбки то вспыхивали, то гасли, а головы поворачивались в разные стороны. Эмберлин обогнула танцпол с краю, выискивая своих сестер, а ее желудок сжимался от запаха сотен конфликтующих сладких духов.

Она увидела Розалин. Ее светлые волосы были уложены в элегантную прическу, а две кудрявые пряди обрамляли скулы и подчеркивали лебединую шею. Она смотрела на своего партнера с тоской, которую Эмберлин замечала на лице Розалин и раньше – когда та погружалась в романы о молодых женщинах, которые воплощали мечты в жизнь вместе с любимыми. Возможно, сегодня вечером Малкольм позволил этому парню прикоснуться к ней, обнять ее, но когда он снова воздвигнет вокруг нее барьер, сердце Розалин будет разбито.

Эмберлин продолжала идти вперед. Она задержала взгляд на Иде, которая все еще кружилась по танцполу с женщиной в фиолетовом, хаотично размахивая руками. Ее выкрали из самого центра Нью-Коры, прямо из престижной балетной школы, и вынудили жить в тени своих собственных мечтаний. Эмберлин заметила Мириам. Та возвращалась из буфета, с жадностью глядя на печенье в руках, словно человек, которому редко позволяли такие угощения. Малкольм внимательно следил за тем, какую еду приносят в театр, чтобы его Марионетки не переедали.

Анушка ловко перемещалась между сгрудившимися в небольшие группы гостями на краю танцпола. Она непринужденно улыбалась, искрилась остроумием и очарованием, и все, с кем она разговаривала, безнадежно влюблялись в нее. По блеску в ее глазах Эмберлин догадалась, что сестра наслаждается своей кратковременной свободой.

Алейда стояла одна в кружащейся массе тел, подняв руки, закрыв глаза и запрокинув голову, словно чувствовала, как музыка пронзает каждую клеточку тела. Эмберлин остановилась, чтобы понаблюдать за ней.

На лице Алейды отражалась горько-сладкая боль – незаметная для всех, кроме самых близких, кто знал ее очень хорошо. Легкая морщинка на лбу, складка между бровями, наморщенный нос. Ее смуглая кожа, покрытая розовато-фиолетовой пудрой, сверкала под светом ламп, пока она медленно раскачивалась в ритме танца. Каждое ее движение было точным. Каждое движение было ее выбором.

У Эмберлин защемило в груди при виде Алейды, полностью растворившейся в музыке. Мир вокруг нее словно растаял, превратился в нечто несущественное. Эмберлин отвернулась, не желая быть свидетельницей чего-то настолько личного. Однако в глубине души радовалась, что подруга перестала пытаться приносить ей напитки и просто наслаждалась этим моментом восторга. Она заслужила это маленькое чувство удовлетворения.

Несмотря на их разногласия, она хотела дать Алейде возможность танцевать свободно, когда бы та ни пожелала. Каждая из Марионеток была оторвана от жизни, от будущего, которого больше не существовало. Мириам желала путешествовать по миру и пробовать блюда всех народов. Розалин мечтала выйти замуж по любви и родить троих замечательных детишек. Джиа хотела открыть приют для собак, Анушка – вернуться в родной театр, а Ида – открыть собственную школу танцев и обучать новое поколение. Эмберлин знала все их самые сокровенные желания, вдыхала жизнь в их хрупкое, временное существование, когда Марионетки проводили вечера у камина в общей комнате, мечтая о жизни, которая у них должна была быть.

Тело Эмберлин, казалось, начало сгибаться под тяжестью разбитых надежд ее сестер. Она подняла руку и смахнула злые слезы, которые так и норовили скатиться по щекам. Потом отвернулась от толпы, не в силах больше смотреть на Марионеток.

Эмберлин наконец-то приняла решение.

Она сбежит по дороге в Парлицию, а потом найдет помощь и спасет всех от проклятия, которое медленно убивало их. Потому что оно непременно убьет их всех. Она была в этом уверена.

И потому что она – с ее мужеством, отвагой и безрассудством – была единственной надеждой для любой из них.