Тишина такая же тяжелая, как грязь на могиле, повисла в общей комнате, где собрались все Марионетки. Они слушали, как проносятся секунды, как назойливые часы отсчитывают время в такт их сердцебиению. Эмберлин не удержалась и бросила взгляд на Алейду, которая с отрешенным видом наблюдала за танцующим в камине огнем.

Джиа с восхищением осматривалась по сторонам. Будучи самой младшей из них, она, очевидно, не до конца осознавала, что сейчас произойдет. Не знала, как именно создается новая Марионетка. Скорее всего, свой собственный опыт она помнила лишь урывками, бессвязными вспышками агонии и страха.

Алейда подверглась проклятию сразу после Эмберлин. Она рыдала и кричала, умоляя помочь ей связаться с семьей, пока совсем не забыла их лица и не замкнулась в себе. Хэзер, напротив, постоянно пыталась незаметно выскользнуть из комнаты, но не успевала дойти до запертой входной двери, как Малкольм ловил ее.

Следом появилась Розалин. Она напала на каждую из Марионеток хотя бы по одному разу: схватила Алейду за горло, вцепилась ногтями в лицо Эмберлин, замахнулась ножом на Эсме, но та с невозмутимым видом просто наблюдала за отчаянными действиями новой сестры. Как будто хотела подставиться под клинок. Ида и Анушка присоединились к ним прямо перед смертью Эсме, и первое, что им пришлось сделать в новообретенной роли, – это помочь Эмберлин отнести распадающееся тело в Аккорд-парк. А вот Мириам, как и Алейда, рыдала дни напролет. Это действовало на нервы убитой горем Эмберлин, вызывая не жалость, а одно лишь презрение.

Джиа вошла в состав труппы последней. Она сразу забилась в угол и отказалась с кем-либо разговаривать, пока Малкольм не пригрозил ей невообразимыми пытками, если она не прекратит быть такой драматичной девчонкой.

Эмберлин вдруг стало интересно, как отреагирует новая Марионетка. Охватит ли ее гнев? Печаль? Или, быть может, безудержное отчаяние, когда она поймет, что все ее мечты – не более чем снежинки, прекрасные на первый взгляд, но превращающиеся в ничто на теплой ладони?

Ида, Розалин и Анушка без энтузиазма играли в карты в углу комнаты, хотя если бы кто-то спросил у них, они бы даже не смогли сказать название своей игры. Мириам грызла ногти, а Эмберлин смотрела на нее со странной отрешенностью. Тысячи эмоций когтями терзали ее разум, требуя всецело прочувствовать их, и шипели каждый раз, когда она подавляла их.

Время от времени Эмберлин то поглядывала на Алейду, то наблюдала за Мириам, которая грызла ногти с отсутствующим видом. Она всеми силами старалась удержать сознательные мысли в сером, пустом пространстве, хотя в голове у нее шла настоящая борьба.

Борьба, которую не всегда удавалось выиграть. И как бы Эмберлин ни пыталась, она все равно думала о бедняжке, которую прямо сейчас Малкольм вел по коридорам театра прямо у них над головами. Представляла, как Кукловод заманивает ее обещаниями выступлений в Парлиции; представляла, как сердце девушки замирает от восторга и предвкушения светлого безбедного будущего и славы.

За дверью раздался знакомый голос, сопровождаемый нервным смешком, и Эмберлин резко выпрямилась. Марионетки обменялись печальными взглядами, прежде чем повернуться к входу в комнату. Несмотря на кипящую внутри злость на Алейду, Эмберлин не удержалась и посмотрела на подругу – сейчас как никогда нуждалась в ее способности успокоить одним лишь взглядом. Она сделала глубокий вдох, и ее сердце бешено забилось в груди. Эмберлин полагала, что уже совсем скоро узнает, как их новая сестра отреагирует на проклятую тьму, которая вот-вот заструится по ее венам.

Когда дверь в комнату наконец открылась, Марионетки, облаченные в шелестящие дневные платья, уже стояли, выпрямив плечи и скрестив руки за спиной. На пороге появились Малкольм и его новая Марионетка. Его тень колыхалась на стенах в мерцающем пламени камина. Он повернулся к маленькой хрупкой фигуре рядом с ним и указал рукой на сестер.

– Это Марионетки, милая. Твоя новая труппа, – сказал он.

Эмберлин натянула на лицо улыбку, чтобы избежать гнева Малкольма. Девушка, что так отчаянно желала присоединиться к их странной семье, осматривала Марионеток с таким жадным блеском в глазах, что у Эмберлин защемило сердце. На ней было элегантное темно-розовое платье, намекающее на ее состоятельность; губы она накрасила алым, а волосы заплела в две косы, свободно ниспадающие по спине. Новая Марионетка кивнула и сильнее прижала к груди сумку, словно выстраивая барьер между собой и ними. Такая застенчивая. Сильная.

На грани потери всего, что когда-либо знала и любила.

Девушка встретилась взглядом с Эмберлин, и ее глаза засияли. Бессомненно, она узнала среди остальных Марионеток главную звезду Театра Малкольма. Принцессу Нью-Коры.

– Девочки, знакомьтесь, это мисс Грейс Уилер. Она присоединится к нам в качестве новой Марионетки, чтобы заменить танцовщицу, которая так внезапно нас покинула.

Эмберлин сохраняла невозмутимое выражение лица. Она настолько абстрагировалась от своих мыслей и чувств, от всего происходящего, что ей потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, что Малкольм смотрит на нее и зовет по имени. Он щелкнул пальцами, заставляя ее вернуться в реальность.

– Эмберлин? Не могла бы ты показать Грейс дорогу в общежитие и помочь с багажом?

Она колебалась несколько секунд, а затем шагнула вперед и склонила голову, словно извиняясь за отрешенность.

– Конечно, Малкольм. – Эмберлин подняла глаза, улыбнулась Грейс, и ее сердце бешено заколотилось в груди. – Хочешь пойти со мной?

Не дожидаясь ответа, Эмберлин проскользнула между Грейс и Малкольмом, стремясь вырваться из душной атмосферы комнаты отдыха, наполненной тайнами и странным чувством меланхолии. Она шла по слабо освещенному коридору с такой скоростью, что Грейс приходилось бежать, чтобы не отставать. Эмберлин держалась на несколько шагов впереди, чтобы у новенькой не было возможности завалить ее вопросами. Эмберлин не хотела заставлять себя лгать ей. Вместо этого она открыла дверь в спальню Марионеток и отошла в сторону.

– Вот твоя кровать. – Она указала на место, где раньше спала Хэзер. – Пока можешь оставить вещи здесь. Уверена, Малкольм хочет увидеть тебя еще раз. – За подобные слова Эмберлин хотелось больно прикусить себе язык, но инструкции Малкольма были четкими и ясными.

Еще до прихода Грейс он выстроил Марионеток в общей комнате и посмотрел на них. На его хмуром лице не осталось и следа от привычного очарования. Согласно плану, сначала он проведет новенькой экскурсию по театру, как обычно, а уже потом познакомит с коллективом. Эмберлин покажет Грейс общежитие, чтобы она оставила там свои вещи, и сразу же приведет ее обратно. В общей комнате останутся только Алейда, Розалин и сама Эмбер. Остальные должны будут покинуть их, и тогда… Только тогда начинается церемония.

Церемония. Именно так Малкольм называл свои пытки, во время которых впускал в тела Марионеток проклятие.

Заметив, что Грейс хмурится, глядя на нее, Эмберлин слабо улыбнулась. Должно быть, когда она говорила, у нее на лице отражалась ненависть.

– Прямо здесь? – поинтересовалась Грейс тихим, слабым голосом, который совершенно не соответствовал той девушке, которую Эмберлин видела на сцене театра. Видимо, храбрость она проявляла лишь там, где на нее падал свет софитов. А сейчас она явно находилась не в своей тарелке и пыталась сжаться, чтобы спрятаться от излишнего внимания. Необычная черта характера для танцовщицы, но вполне понятная. Когда артисты проводят слишком много времени на сцене, наслаждаясь триумфом идеального выступления, иногда они ищут уединения и спокойствия за ее пределами.

Грейс поставила сумки на застеленную свежими простынями кровать.

– Нам уже пора возвращаться? – спросила она, быстро осмотрев свой новый дом.

Никаких вопросов. Никаких попыток узнать больше. Ничего. Но Эмберлин и не хотела, чтобы Грейс что-то спрашивала. Ей претило изображать роль прославленной и восторженной ведущей танцовщицы Театра Марионеток. Но она также не желала вести эту несчастную молодую девушку прямо в пасть чудовищу.

Не хотела становиться причастной к гибели еще одной девушки.

– Да, – нехотя прошептала Эмберлин и вышла в коридор. Сегодня свечи в канделябрах горели слабо. Как будто они прятались, пытались погаснуть, чтобы не видеть того, что должно произойти дальше. В глазах Эмберлин стояли слезы, пока она шла, прислушиваясь к тихим шагам Грейс, следующей за ней по пятам. Она ожидала попасть под лучи славы, но вместо этого получит проклятие, уничтожающее ее изнутри.

Эмберлин толкнула дверь, вошла в общую комнату и отступила в сторону, пропуская новую Марионетку вперед. Потом опустила голову и потупила взгляд в пол, не желая наблюдать за происходящим. Грейс остановилась и напряглась, изучая лица всех присутствующих. Тем не менее она ничего не сказала. Казалось, ничто не могло остановить ее на пути к мечте. Оно стойко выносила любые удары судьбы и просто шла дальше.

– Итак, Грейс. – Малкольм поднялся с кресла, стоящего у камина. – У нас есть небольшая… церемония, своего рода посвящение для тех, кто присоединяется к труппе знаменитых Марионеток. Это всего лишь короткий ритуал, который проходят все девушки, если по-настоящему хотят стать частью нашей маленькой семьи. Я надеюсь, ты нам не откажешь?

Эмберлин зажмурилась, а Грейс широко улыбнулась чудовищу.

– Конечно, с удовольствием! Что нужно делать?

– Великолепно! – проигнорировав ее вопрос, возликовал Малкольм. – Розалин, Алейда, Эмберлин, останьтесь помочь, хорошо? Остальные юные леди могут отправляться спать. Я хочу, чтобы на завтрашнем утреннем представлении вы были бодрыми и хорошо отдохнувшими.

Марионетки встали и начали уходить, неловко бормоча что-то на прощание. Грейс смотрела им вслед с напряженным выражением лица. Когда она заметила исказившиеся черты каждой из девушек, в ее глазах отразилось беспокойство. Джиа, последняя покинувшая комнату, обернулась и бросила на нее странный взгляд, полный тревоги и беспокойства.

Грейс повернулась к Малкольму.

– Что это за церемония? – снова спросила она, и в ее голосе послышалась нерешительность. Взгляд ее метался между Эмберлин, Алейдой и Розалин, которые застыли на месте и выглядели так, словно хотели провалиться сквозь землю, хотели быть где угодно, только не здесь, только не сейчас.

Снова проигнорировав ее вопрос, Малкольм с лучезарной улыбкой обратился к Эмберлин:

– Эмберлин, закрой дверь.

Она поспешно кивнула и послушно отправилась выполнять приказ. С каждым шагом ее сердце билось все быстрее и быстрее. Как она могла участвовать в этом?

Но чего бы добилась своим отказом? Только побоев. И ничего больше. Конечно, поврежденная кожа Марионеток заживала в считаные секунды, но они бы все равно почувствовали взрывы боли в первые мгновения после травмы. Она бы почувствовала каждую унцию боли так же остро, как если бы ее убивали.

Она прикрыла дверь и повернулась.

– Запри ее, Эмберлин, – добавил Малкольм. Улыбка так и не сходила с его лица, хотя взгляд стал более суровым. Эмберлин снова развернулась, и комната вокруг нее словно начала сужаться, пока не остались только она сама и ключ, торчащий из замочной скважины. Позади нее послышался тихий голосок:

– Что происходит? Прошу, кто-нибудь может мне все объяснить?

Ее слова пронзили сердце Эмберлин.

Эта девочка была обречена на ту же участь, что и она сама. Но… заперев дверь на замок, она вынесет ей окончательный приговор. Все равно что запечатать конверт восковой печатью, чтобы его никогда не вскрыли. Именно поэтому Эмберлин продолжала сжимать кулаки по бокам.

– Эмберлин? Дорогая? – Угроза в голосе Малкольма заставила ее поднять руку. Она поднесла пальцы к ключу и замерла, чувствуя, как сердце в груди колотится все чаще, а тело сотрясается от напряжения.

Она не могла. Просто не могла этого сделать. Ей нужно открыть дверь. Выпустить Грейс…

Нити вокруг ее запястья натянулись, и проклятие вырвалось наружу с такой неистовой силой, что Эмберлин зашипела от боли. Рука, отчаянно стремящаяся подчиниться, потянулась к двери и защелкнула замок, звук которого эхом прокатился по общей комнате. Как только она это сделала, Кукловод отозвал свои магические оковы, и проклятие отпустило ее. Эмберлин резко развернулась и уставилась на Малкольма, ожидая найти у него на лице обещание наказания. Но сейчас его волновало нечто большее, чем неповиновение главной звезды шоу. Он хлопнул в ладоши, потер их друг о друга, скалясь, словно хищный зверь, готовый сомкнуть челюсти вокруг своей добычи, а потом осмотрел новую Марионетку.

– Превосходно. – Его голос звучал возбужденно. – Давайте начнем.

Грейс попятилась, желая спрятаться от его пристального взгляда, и сжала руки в кулаки, как будто не знала, придется ли ей давать отпор. Алейда стояла рядом, глядя на нее с бесконечным отчаянием в глазах. Розалин же отвернулась к камину, чтобы не смотреть на Грейс дольше необходимого.

Малкольм подкрадывался к новенькой, словно хищник на охоте. Грейс тут же вытянула руки перед собой, качая головой. С ее губ снова и снова срывались слова мольбы и обещаний. У Эмберлин скрутило живот, а тело задрожало, когда Малкольм сократил расстояние между ними.

Грейс попыталась обойти его, оттолкнув Розалин в сторону. Та даже не отреагировала. Просто сменила позу, продолжая смотреть на камин и игнорировать происходящее в комнате. Малкольм наконец схватил беззащитную девушку за руки.

– Нет, не смейте! Отпустите меня! – закричала Грейс, когда Малкольм притянул ее к себе. Ее безумный взгляд встретился с глазами Эмберлин. – Помоги мне! Останови его! – взмолилась Грейс и начала хватать ртом воздух, потому что Малкольм сомкнул пальцы у нее на шее. Он прижал ее к пыльным половицам и обхватил коленями бедра. Давление на горло было недостаточно сильным, чтобы сломать кости, но этого хватило, чтобы заставить ее замолчать.

Эмберлин зажмурилась, не желая наблюдать за тем, как Малкольм выдавливает жизнь из несчастной девушки, лежащей на полу в общей комнате Марионеток. Она пыталась игнорировать ее крики и хриплое дыхание, то, как Грейс корчилась, брыкалась и сопротивлялась изо всех сил. Эмберлин открыла глаза, только когда звуки борьбы прекратились.

Грейс была на грани смерти.

Малкольм еще мгновение смотрел ей в лицо, прижимая тыльную сторону ладони к ее рту, чтобы уловить последние слабые вздохи, а потом сел на колени и осмотрел результат своего труда. Эмберлин не осознавала, что плачет, пока крупные слезинки не защекотали кожу.

– Держите ее, – приказал он Марионеткам.

Эмберлин ни минуты не колебалась. Не хотела навлечь на себя гнев. Она, Алейда и Розалин схватили по одной конечности умирающей девушки, оставив правую руку для Малкольма, и приготовились к следующему этапу «церемонии».

Малкольм с раскрасневшимися от напряжения щеками и растрепанными волосами полез в карман. Он вытащил маленький складной нож и привычным движением раскрыл его. Несмотря на подступающую тошноту, Эмберлин внимательно наблюдала, как он, оскалив зубы, полоснул себя лезвием по ладони. Когда нож рассек плоть, он застонал от резкой боли, а затем наклонился, взял безвольную руку Грейс и повторил процедуру.

Малкольм прижал рану к безмолвным губам Грейс, а ее окровавленную ладонь поднес к своему рту. Эмберлин с трудом сдержала рвотный позыв, когда он с горящими глазами начал жадно пить. Его собственная кровь окрасила подбородок Грейс.

И вот так он снова исполнял свое проклятие. Его зубы оставляли следы на нежной коже, грозясь прокусить ее, а он все пил, и пил, и пил. Пировал кровью с мерзкой ухмылочкой на лице, издавая тошнотворные звуки, полные наслаждения и восторга. Эмберлин не могла отвести взгляд, застыв от ужаса, хотя видела это не в первый раз. Слишком часто, когда он улыбался ей, она вспоминала именно об этом. О крови, покрывающей его губы. О хищном блеске в глазах, пока он наблюдал, как проклятие Марионеток овладевает еще одной невинной душой.

Внезапно Грейс открыла глаза, и Малкольм резко отстранился. Он отпустил ее ладонь, и та безвольно упала на пол. Грудь Грейс тяжело вздымалась и опадала, а взгляд был прикован к потолку, пока чернильная субстанция просачивалась в каждую клеточку ее тела, подобно дыму тысячи угасших костров. Готовых вновь разгореться и испепелить новую Марионетку изнутри. Проклятие растекалось по ее телу, проникая в вены и окрашивая кровь в черный цвет. Захватывало ее целиком и полностью, вторгаясь в каждую кость и мышцу, в каждый удар сердца.

Малкольм поднялся на ноги и вытер рот носовым платком, который достал из нагрудного кармана, а потом обернул им порезанную ладонь. Кровь мгновенно просочилась сквозь ткань, раскрасив ее в алые пятна, словно на лоскутном одеяле. Малкольм уже собрался уходить, но оглянулся на Марионеток, которые окружили свою новую сестру, лежащую на полу.

– Отмойте кровь, когда закончите, – бросил он, потом отпер замок и выскочил в коридор, захлопнув за собой дверь.

Эмберлин продолжала стоять на коленях, не обращая внимания на горячую алую жидкость, которая пропитывала юбки и налипала на колени. Она с силой надавила на плечо Грейс, когда та начала дергаться и биться в конвульсиях, кусать внутреннюю сторону щеки, так что у нее во рту скапливалось еще больше крови. Эмберлин заскрежетала зубами, когда первые удушливые стоны ударили по барабанным перепонкам. Грейс начала извиваться еще сильнее, но Марионетки удерживали ее на месте, чтобы не дать ей пораниться об окружающую их мебель, пока мучительная боль от расщепления костей пронзала ее насквозь.

Эмберлин подняла голову и встретилась с жалостливым взглядом Алейды, пока между ними корчилась девушка. Она прервала зрительный контакт и наклонилась, чтобы большим пальцем стереть блестящие слезы со щеки Грейс, которые скапливались там словно жемчужины. Эмберлин и сама тихо плакала. Она крепко зажмурилась и нащупала ладонь Грейс. Потом переплела их пальцы, мечтая забрать себе каждую унцию ее боли.

Эмберлин так и не открывала глаз, представляя, что находится где-то далеко-далеко отсюда. Воздух все разрывал звериный вой, сотрясающий каждую щель и уголок затененной общей комнаты.

«Мне жаль», – мысленно повторяла Эмберлин, словно песнь.

Мне жаль. Мне жаль. Мне жаль.

Потом раздались крики.