Эмберлин очень надеялась, что день никогда не наступит, но вскоре зловещие лучи солнца начали безжалостно пробираться сквозь ее окно в комнату. Они с Этьеном провели несколько часов, кутаясь в покровы ночи, позволяя своим рукам изучать фигуры друг друга и стирая слезы поцелуями. Они закрывали уши от боя башенных курантов, которые выстукивали во мраке размеренный марш. Они оба чувствовали, что это конец для них. Прекрасно понимая, что это их последние мгновения вместе, Эмберлин не хотела, чтобы они когда-нибудь заканчивались. Но все закончилось, и Этьену пришлось уйти, когда рассветный луч начал скользить по полу ее спальни. Их переплетенные руки разъединились последними, когда Этьен исчез в пространстве за зеркалом, оставив Эмберлин наедине с чувством опустошенности.

Она чувствовала себя призраком, дрейфующим по миру, к которому больше не принадлежала, в ожидании своего последнего выступления. Запутанным, бесконечным существованием теней и приглушенных звуков, которые она не могла собрать воедино настолько хорошо, чтобы понять их смысл. Дневное время казалось ей сном, от которого она не могла очнуться, поскольку двигалась, находясь словно не в своем теле. Как будто проклятие контролировало каждое ее движение, хотя Эмберлин знала, что это не так. Она просто слишком глубоко погрузилась в мысли и смотрела на мир чужими глазами. Эмберлин было невыносимо видеть лица своих сестер, их печаль, скрытую за улыбками, которые Малкольм заставлял демонстрировать. Под зимним солнцем они ждали, когда безжалостная ночь опустит занавес, знаменуя последний день жизни Марионеток. Каждое ускользающее мгновение приближало Эмберлин к невозможному решению.

Так или иначе, этой ночью ее сестры умрут. И Эмберлин присоединится к ним, если только не согласится предать их всех. Если у нее хватит сил отдать Кукловоду невинную душу, чтобы спасти свою собственную.

Эгоистичная Эмберлин, которая выросла в темных уголках ее души, не позволила ей отказаться от соблазнительного предложения сбежать.

Воздух за кулисами был наэлектризован волнением, которое не затронуло ее очерствевшую душу. Зрительный зал Театра Пламени густо наполняли звуки болтовни и смеха, кислый винный запах и шелест дорогих нарядов. Билеты на финальный акт были распроданы по баснословным ценам. Аристократия Парлиции боролась за то, чтобы попасть на финальное шоу Марионеток в городе.

Эмберлин слышала, как за тяжелым занавесом двигаются зрители, извиваясь, словно клубок личинок, вгрызающихся в труп. Ее сестры держались особняком, каждая из них замкнулась в себе, пытаясь найти утешение в своих собственных мыслях – в темных, потаенных уголках, куда ужас окружающего мира не мог проникнуть. Они стояли в сверкающих нарядах, в то время как их разумы кружились в вальсе с тьмой, от которой они когда-то осмелились надеяться сбежать. Их сердца были разбиты до такой степени, что казалось бессмысленным даже пытаться вернуться к свету.

Эмберлин было невыносимо видеть кладбище грез, отражавшееся в их глазах. Опущенные плечи говорили о том, что сестры уже сдались. Она не могла этого вынести, потому что чувствовала то же самое. Отчаяние охватило и ее тоже.

Она еще не решила, что делать. Даже думать об этом не хотелось. Обе возможности, оба варианта будущего, открывшиеся перед ней, казались ужасными. Эмберлин была слишком подавлена, слишком измучена и изранена, чтобы хоть немного прийти в себя и начать разрабатывать новый план. Она уже столько раз терпела неудачу.

Один путь вел прямо к свободе, однако груз сожалений грозил переломить ей позвоночник, пронзить легкие и оставить ее вечно задыхающейся – странно, что этого до сих пор не случилось. Ей пришлось бы обречь сестер на верную смерть, украсть чужую жизнь, чтобы заменить свою собственную, и за это она была бы проклята путешествовать в одиночестве, преследуемая призраками сестер. Ей пришлось бы оставить Этьена вечно бродить одному по коридорам проклятого театра. Сможет ли она когда-нибудь по-настоящему освободиться, зная, что ее любовь навсегда останется в ловушке?

Но разве правильный поступок не означал бы просто последовать за ними на смерть? Какой смысл еще и страдать? Хотя… не лучше ли было умереть вместе с остальными, если это спасет Габриэль?

А был ли вообще какой-нибудь способ выжить, не обрекая себя при этом на смерть?

Если она откажется от предложения Малкольма, по крайней мере сохранит в сердце немного доброты, пусть тогда всему остальному наступит конец.

– Готовы уйти красиво, Марионетки?

Когда Малкольм прошел за кулисы, Эмберлин вяло обернулась и посмотрела на него. Она ничего не чувствовала, кроме отвращения. Лишь стояла, расправив плечи, и наблюдала, как он проталкивается сквозь толпу и направляется прямо к ней. Если это были последние мгновения – как ее жизни, так и роли пойманной в ловушку девушки, – то она хотела встретить их мужественно.

Малкольм остановился в шаге от Эмберлин. Аромат его пряного одеколона смешивался с винным перегаром, исходившим изо рта. Его глаза горели злобой. Триумфом. Когда он поднял руку, чтобы погладить ее по щеке, Эмберлин даже не вздрогнула – настолько была поглощена тем, что следила за воюющими в его взгляде эмоциями. Она боролась со своей собственной яростью, пока его грубая теплая кожа касалась ее.

– Потрясающе выглядишь, дорогая Эмберлин! – воскликнул он, опустив взор на ее платье – огненно-красное и мерцающее, словно разгорающийся огонь.

Эмберлин не догадывалась, что Малкольм изменил ее роль, пока портниха не принесла ей новый костюм. Но она надела его без единого слова протеста. Платье словно искрилось, а тюль струился по ее телу в красных и оранжевых тонах яростной солнечной бури.

Мефистофель. Эмберлин должна была отыграть роль, которую обычно исполняла тень Этьена. Сегодня вечером, в своем последнем выступлении, она должна была стать чудовищем, приведшим Фауста к гибели.

Послание Малкольма было ясным как никогда, предельно четким. Эмберлин не обязательно попадать в ад из-за своего выбора. Нужно только позволить себе воспользоваться предоставленным ей шансом, и тогда она сможет избежать проклятия. Избежать долгих лет танцев по прихоти Малкольма, оставаясь совершенно невредимой, пока страдают другие.

Эмберлин перевела взгляд на Малкольма, смотрела словно сквозь него, прямо в самые темные уголки его души.

– Время шоу, моя прелесть, – прошептал он и одарил ее ухмылкой, при виде которой у Эмберлин снова скрутило живот, словно клубок шипящих змей. Наконец, Малкольм отвернулся от нее и начал подниматься по лестнице, ведущей в ложу над сценой.

– По местам! – раздался голос из-за кулис.

Эмберлин не смотрела на своих сестер, устремившихся на сцену. Не могла. Она подняла глаза, только когда Алейда, спотыкаясь, заняла первую позицию. Ее измученное тело было обтянуто в светлое платье Фауста, которое обычно надевала Эмберлин. В свете электрической лампы на щеках подруги блеснули слезы.

Тишина за занавесом достигла предела. Алейда задрожала от пробудившегося проклятия, а сердце Эмберлин разбилось, когда запели музыкальные инструменты оркестра, пронзая безмолвие и вызывая шквал аплодисментов, которые эхом отдавались в груди.

К тому грузу, что уже лежал у нее на душе, добавилось кое-что. Эмберлин почувствовала, как Этьен обратил на нее тяжелый взгляд, пока она сама наблюдала за последним танцем Марионеток. И от осознания этого у нее разбивалось сердце.

Эмберлин уставилась в пол, пытаясь отгородиться от оглушающего грохота музыки и толпы людей вокруг, но от всего этого оказалась в ловушке невыносимых мыслей. Ее сестры, охваченные проклятием Малкольма, уже выплыли на сцену с мокрыми щеками, исполняя сиссон[8], и окружили Алейду. Эмберлин обхватила себя руками, словно пытаясь удержать осколки разбившегося сердца вместе.

Ее сестры-дьяволицы, пришедшие подразнить Фауста еще до появления Мефистофеля, исполняли повороты пике[9] вокруг Алейды, в то время как она тянула руки к стропилам, на которых обычно скрывался Этьен. Ее губы были изогнуты в непристойной улыбке, но глаза сияли, словно предвещая еще больше слез. Каждый ее шаг, каждое малейшее движение приближало Марионеток к их истинному концу. Каждая прошедшая секунда лишала секунды их жизни.

Марионетки замерли. Проклятие внутри Эмберлин взяло верх.

Божественная красавица, облаченная в пламя, наконец-то появилась на сцене, чтобы решить судьбу Фауста.

Аплодисменты приветствовали ее, пока она плавно ступала по подмосткам словно чужими ногами. Эмберлин встретилась с полными страха взглядами сестер, и те отступили к краю сцены, оставляя Алейду в одиночестве. Эмберлин протянула к ней руку.

Фауст и демон начали свой танец.

Погруженный в кромешную темноту зрительный зал закружился, когда Эмберлин сделала пируэт. Тишина стала такой гнетущей, будто тысячи глаз впивались в нее, каждый взгляд пронзал ее кожу острием иглы. Зрители с благоговением смотрели, как Мефистофель мерцает, словно бушующее в очаге пламя. Они даже сдвинулись на край своих кресел, когда Эмберлин подошла к Фаусту и исполнила тур шене[10]. Шагнула ближе, изобразила обманное движение. Она потянулась к своей лучшей подруге, своей сестре, хотя ей казалось, что она наблюдает за происходящим откуда-то извне.

Алейда протянула к ней руку, и в этот же момент музыка начала постепенно усиливаться, а в зале нарастало напряжение. Их с Эмберлин пальцы переплелись сами собой. Они приготовились расстаться с собственными жизнями.

Эмберлин смотрела в глаза Алейды, когда музыка достигла крещендо, когда взметнулась ввысь и обрушилась, как цунами на берег, соперничая с грохотом ее сердца. В глазах Алейды зияла пустота, и в их темных глубинах мерцал свет из зала. Она смотрела словно сквозь Эмберлин.

Алейда ушла. Смирилась со своей судьбой.

Проклятие Эмберлин извивалось у нее под кожей, обжигая, направляя ее руку и напрягая каждый мускул. Нити Малкольма вели ее за собой и управляли каждым движением.

Сердце Эмберлин внезапно сжалось.

Нет.

Мысль – острая, как лезвие, – пронзила ее сознание, когда она заглянула в пустые глаза своей лучшей подруги. Угасающие глаза.

НЕТ.

Эмберлин опустила взгляд на свою протянутую руку. Считаные сантиметры отделяли ее от кончиков пальцев Алейды. Внезапная ярость, столь чистая и жгучая, готовая сжечь все, что составляло сущность Эмберлин, охватила ее тело. Огненный поток опалил ее изнутри – от сердца до кончиков пальцев, до каждого тоненького волоска.

Он не поступит так с ними.

Малкольм не поступит так с ними.

Эмберлин не могла позволить ему забрать ее сестер. Не могла – и не хотела – уходить. Лучше встанет между ними и будет бороться до последнего вздоха.

Она не станет лишать Габриэль жизни, когда ее еще можно было спасти, не станет обрекать Алейду и остальных ее сестер на смерть в одиночестве.

Она пойдет вместе с ними навстречу последнему лучу угасающего света.

– НЕТ!

Вместе с криком из ее тела вырвался огонь.

Она приняла решение, и ее решимость была прочна, как алмазная стена. Впервые с тех пор, как стала Марионеткой, Эмберлин искренне, по-настоящему поставила сестер выше себя. Она не претендовала ни на что, кроме чистой, безоговорочной преданности. В ее сердце не осталось ничего, кроме бескорыстных желаний.

Если у них не будет свободы, то и ей она не достанется.

Охваченная жгучим страхом, поглощенная каждой виноватой и затаенной мыслью, каждой прожитой секундой, Эмберлин отдернула руку от Алейды и бросила все имеющиеся у нее силы против проклятия, окутавшего ее тело. Нащупала его края и разрубила.

И… что-то внезапно хрустнуло.

Эмберлин отшатнулась, неуклюже приземлившись на сцену. Боль пронзила ее, когда странный щелчок эхом отозвался внутри. Она зашипела и вздрогнула, как от удара.

Ее грудь тяжело вздымалась и опадала. Эмберлин уставилась на Алейду, в глазах которой больше не зияла пустота; она оцепенела, поскольку проклятие крепко удерживало ее в своей твердой хватке. Они обе выглядели потрясенными. Толпа позади Эмберлин начала перешептываться, не сводя глаз с упавшей Марионетки.

Эмберлин вытянула перед собой дрожащую руку и взглянула на нее так, словно никогда раньше не видела. Нити проклятия оборвались, распались на мелкие частички. Их призрачные очертания, безвольно свисавшие с ее запястья, исчезали прямо на глазах.

Пока не растворились совсем.

Она освободилась от проклятия.