Мир, казалось, замедлился, все вокруг стало неподвижным и дрожащим, как будто все присутствующие задержали дыхание под водой, боясь утонуть. Зрители притихли, словно почувствовали, что на сцене происходит нечто большее, чем просто падение танцовщицы. Во всяком случае, безумный взгляд Эмберлин, пока она изучала свои руки, говорил громче слов.

В тот момент, когда она мысленно отвергла предложение Малкольма, – приняла существование своего темного «я» и поблагодарила его за защиту, но в конечном итоге отвернулась и от этой версии себя, – проклятие ослабло.

И в смятенном сознании Эмберлин это обрело смысл. Проклятие было основано на чистом эгоизме, а чтобы обрести власть над ним, Малкольм уничтожил ту, кого любил всем своим сердцем. Возможно, решение Эмберлин отказаться от его предложения, невероятная сила и самоотверженность, которые потребовались, чтобы отречься от маячившей перед самым носом свободы, а также желание, едва не поглотившее все ее существование Марионетки, ослабили мрачные оковы проклятия. Этого хватило, чтобы сила Эмберлин, ее ярость прорвались наружу.

Чтобы она оборвала нити контроля Малкольма.

У Эмберлин было всего мгновение, чтобы посмотреть на истрепанные нити и насладиться обретенной свободой. Она подняла голову и увидела Этьена, перегнувшегося через барьер на стропилах, чтобы получше рассмотреть происходящее на сцене, но потом тьма внутри нее сгустилась и снова завладела ею. Проклятие вновь обрело силу, вцепившись в нее мертвой хваткой, нити вновь сомкнулись вокруг конечностей, и ее тело рывком поднялось на ноги против ее воли. Музыка, которая при падении Эмберлин рассыпалась какофонией пропущенных аккордов, зазвучала еще громче.

Эмберлин вытянула руки над собой и изящно изогнула ногу, направив носок на потолочные балки. Она снова начала кружиться, а из горла вместо крика вырвалось лишь жалкое шипение. Ярость, чувство вины, злость – все, что она когда-либо испытывала в качестве Марионетки, с бурлением поднялось наружу.

Но Эмберлин вернула себе часть контроля. Теперь она чувствовала его слабость, как сломанную кость, которая не до конца срослась, – и боролась изо всех сил, чтобы снова заполучить его.

Когда нити проклятия потащили ее через сцену к вытянутым пальцам Алейды, Эмберлин собрала всю волю в кулак и рванулась прочь. Она споткнулась, ее тело дернулось и вытянулось, а руки бешено взметнулись, словно она сражалась с невидимыми врагами в жестокой битве между ослабевающим проклятием и ее неистовой волей.

Она нащупала грань могущества Малкольма. Последний барьер между ее собственной бесконечной яростью и свободой. Голова закружилась от бурлящего гнева, и Эмберлин почувствовала это, эту короткую паузу, когда проклятие внутри нее дернулось. Почувствовала и захотела разузнать больше. В груди разгоралось настоящее пламя, пока она брыкалась и отбивалась, а ее тело извивалось, цепляясь за нити, которые привязывали ее к клетке.

Затем из ее сдавленного горла наконец-то прорвался голос – громоподобный звук, который поднялся над оркестром, разнесся по зрительному залу чистым и искренним эхом и обрушился на тех, кто зачарованно наблюдал за происходящим, за ураганом в образе девушки, носящейся по сцене.

– Оно ослабло! Боритесь с ним! – закричала она Марионеткам.

Проклятие отчаянно взвилось, пытаясь восстановить контроль, но Эмберлин выплеснула наружу раскаленный добела гнев. Она металась по сцене, извиваясь и отбиваясь, падая на колени и вновь вскакивая на ноги, только чтобы разрушить последние тиски контроля, сковывающие тело. Каждое ее движение сопровождалось криками ужаса, которые издавал Малкольм, стоя на платформе Кукловода.

Алейда начала дергаться и корчиться на полу. С каждым мгновением хватка Малкольма на его куклах постепенно ослабевала, а трещины в проклятии только увеличивались. Алейда размахивала кулаками, ее конечности разлетались по сторонам, словно у небрежно брошенной тряпичной куклы. Зрители привстали со своих мест, когда одетые, как демоны, девушки выскочили из-за кулис и тоже заметались по сцене, неистово размахивая руками. Из их горла вырывались злобное рычание и крики. Жажда мести и свободы, желание сделать все возможное, чтобы спастись от смерти в эту же ночь, поглотила все остальное. Оркестранты бросили музыкальные инструменты и поднялись из ямы, чтобы с широко открытыми ртами наблюдать за происходящим на сцене хаосом.

В зале раздались возгласы замешательства. Зрители уже вскочили на ноги, требуя продолжить представление. По бесконечным рядам эхом прокатились крики: «Они сошли с ума!» Эмберлин продолжала бороться, думая лишь о том, как оборвать последние нити, связывающие ее с Малкольмом. Она уже представляла, как со всей своей яростью раздавит проклятие, а потом найдет Малкольма и сомкнет пальцы на его горле. Проклятие ослабевало по мере того, как она сопротивлялась, как обретала контроль над собой, но только для того, чтобы закричать, когда оно снова перехватило бразды правления и заставило жар разливаться по венам. Это была непрерывная борьба за власть, и Эмберлин не знала, кто победит.

Но она не собиралась прекращать борьбу, пока кто-нибудь ее не остановит.

Эмберлин перевела безумный взгляд на специально построенную ложу наверху, и у нее сперло дыхание. Малкольм еще крепче сдавил горло ведущей танцовщицы, главной звезде его шоу. Он скалил зубы, изо всех сил стараясь сохранить самообладание, наблюдая за хаосом у себя под ногами, за артистками, которые размахивали руками и бились в панике. По выражению его лица Эмберлин поняла, что он пытается сокрушить ее. Прорваться сквозь ее грудную клетку, остановить ее сердце, остановить безумие вокруг них. Теперь, чего бы он раньше ни обещал, она была для него расходным материалом. Его губы растянулись в рычании, которое Эмберлин не расслышала. Она рухнула на пол, вцепившись руками в шею, выгнув спину и широко раскрыв рот в немом крике, рвавшемся наружу.

Но она не отвела от него взгляда. Позволила ненависти к нему отразиться на лице и исказить черты, придавая ей почти дьявольский вид. Она давала ему понять, что с нее хватит.

Что она убьет его, если доберется.

Пытаясь выдержать полный ненависти взгляд Эмберлин, Малкольм не заметил, как скрытый тенями юноша пронесся прямо у него над головой. Не заметил ни слабого огонька чиркнувшей спички, который привлек внимание Эмберлин, ни шепота пылающего ада, пока пламя не охватило стропила.

Огонь разгорелся быстро. Сначала пламя поглотило тяжелую ткань занавеса, прикрепленного к потолку, а потом продолжило бесконтрольно бушевать и неистовствовать. Когда воздух огласили первые крики, уже повалил дым. Зрители оборачивались, сталкиваясь друг с другом, и пробирались к выходу, преследуемые сизыми завитками и шепотом жара.

Эмберлин задохнулась от крика, когда фигура из пыли и дыма спрыгнула с горящих стропил прямо в ложу Малкольма.

Малкольм отвлекся от Эмберлин, разрывая связь, и ее грудь судорожно сжалась. Она набрала полные легкие обжигающе горячего воздуха и испытала облегчение от того, что снова обрела контроль над собственным телом. Она дико озиралась по сторонам. Ее сестры тоже поднялись на ноги. Нити их проклятия были порваны, волосы растрепаны, а лица перепачканы сажей. Они все повернули ошеломленные лица к Эмберлин в ожидании указаний.

– Убирайтесь! – закричала она, указывая на выход. – Он слишком слаб, чтобы остановить вас!

Сестры схватили друг друга за руки и направились к лестнице, ведущей в коридоры театра. Грейс на мгновение замешкалась, вцепившись в Джиа, и перевела безумный взгляд на Эмберлин. Но та рявкнула на нее, приказывая уходить, и пара побежала через сцену.

Эмберлин отвернулась и уставилась на ложе Кукловода, оскалив зубы от ярости. Ее грудь тяжело вздымались, а легкие ныли от недостатка воздуха.

– Этьен! – позвала она, пытаясь разглядеть его наверху, но видела только мелькающие конечности.

Эмберлин сделала шаг вперед, окруженная ореолом бушующего пламени, и сжала руки в кулаки. Ей нужно было отнять жизнь Малкольма, прежде чем огонь поглотит ее, – если, конечно, Этьен не убьет его первым. Она хотела забрать его жизнь голыми руками. Ради себя, ради Эсме, ради Хэзер, Грейс, Алейды, ради всех своих сестер. Ради Этьена, Орели и остальных, чьи пути когда-либо имели несчастье пересечься с Малкольмом Мэнроу, чьи имена были стерты из истории его разрушительной жажды власти.

В ней было больше ненависти, чем человечности. Больше от дьявола, чем от девушки.

И она собиралась сжечь его дотла.

Эмберлин сделала еще один неуверенный шаг.

Но тут ее желудок сжался. Из ложи вылетела фигура Этьена. Когда он упал в ревущее внизу пламя, а по залу разнесся треск ломающегося дерева, Эмберлин громко закричала. Она не сразу поняла, что крик этот принадлежит ей.

– Нет! Этьен!

Из ее горла вырвался еще один мучительный стон, сердце бешено заколотилось, и Эмберлин бросилась вперед, чтобы найти своего парня, словно сотканного из частиц пыли, и спасти его так же, как он спас ее – спасал множеством самых разных способов. Но она столкнулась с силой, подобной движущемуся поезду. Затаив дыхание, Эмберлин снова перевела взгляд на ложу наверху и увидела, что Малкольм смотрит на нее разъяренными глазами, а злобная ухмылка у него на губах становится все шире и шире.

Ярость, жажда мести, ненависть – все темные силы этого мира переполняли ее. Огонь внутри разгорался еще сильнее. Эмберлин взревела. Она изо всех сил пыталась сопротивляться проклятию. Но поскольку сила Малкольма, подпитываемая его злобой, была сосредоточена только на ней одной, тело ей не подчинялось. Эмберлин пошатнулась и чуть не потеряла равновесие. Она закружилась на месте. Жгучая ярость бушевала внутри нее, стараясь уничтожить проклятие, но оно отвечало лишь новыми, более сильными ударами. Все это напоминало смертельный танец сверкающих когтей и острых зубов.

Но затем занавес рухнул, разбрасывая всюду злобные угли.

И платформа Кукловода обрушилась вместе с ним.