Эмберлин было невыносимо смотреть в глаза сестрам, которых она только что приговорила к неминуемой смерти. Она не могла вынести их мучительных стонов, их душераздирающих рыданий, потому что последний шанс на спасение ускользнул из рук. Теперь их всех ждали лишь холодные объятия смерти. Малкольм знал, что они планировали убить его, – и никогда не предоставит им возможности попробовать снова.

Марионетки скоро умрут, потому что Эмберлин втянула их в эту историю. Теперь не осталось надежды. Как и другого выхода.

Эмберлин высвободилась из объятий скорбящих сестер, собрала сломанные половинки браслета и покинула гримерную. Ее тело казалось пустым, как будто душа больше не была прикована к костям. Она вернулась в свою комнату, чтобы в одиночестве дождаться их конца. Сестры не нуждались в ее присутствии. Она и так уже достаточно натворила.

Почему-то она не удивилась, обнаружив Этьена, ожидающего в тени напротив ее кровати. Он не произнес ни слова, когда она закрыла за собой дверь, бросила половинки браслета на прикроватную тумбочку и прижалась лбом к дереву, глубоко и прерывисто дыша.

– Ты слышал? – спросила она, не открывая глаз.

Этьен, похоже, знал, что она имела в виду.

– Как только услышал слова работников театра, что Габриэль ему отказала, я сразу вернулся предупредить тебя, но твоя комната уже была разгромлена. Я не смог найти ни его, ни тебя. Единственное, что я мог сделать – это прийти сюда и надеяться, что ты скоро вернешься.

Зернышко благодарности в ее душе пыталось прорасти сквозь безудержное горе и тоску. Она не хотела оставаться одна. Сестры не нуждались в ее присутствии, но вот она не могла по-настоящему справиться с тем, что натворила, в одиночестве.

Этьен придвинулся ближе.

– Что случилось, Эмбер?

Прозвище, которым называла ее Алейда, отозвалось в сердце болью. Ее тело ослабло, а из горла вырвался отчаянный вой, прежде чем она успела остановить его. Этьен бросился вперед и поймал ее, не давая рухнуть на пол. Он зашипел, когда лунный свет полоснул его по коже, но лишь крепче обхватил ее руками. Его теплое дыхание касалось шеи Эмберлин, губы прижимались к ее уху, пока он шептал ей слова утешения. Холод от пола пробирал до костей, но это было ничто по сравнению с болью, пронзавшей все ее естество. Эмберлин прильнула к нему и утонула в его объятиях, выпуская все до последней слезинки и издавая мучительные стенания, нарастающие внутри нее.

Когда рыдания Эмберлин утихли, Этьен взял ее на руки и отнес в постель. Уложил ее и натянул простыни почти до подбородка. Эмберлин перевернулась на бок, уставившись в стену, а Этьен положил руку ей на плечо. Его пальцы нежно поглаживали ее кожу, оставляя после себя волнующие следы тепла.

– Что случилось? – снова спросил он.

Наконец, она заговорила полным отчаяния голосом:

– Можешь снова обнять меня?

Спустя мгновение Этьен свернулся калачиком позади нее, втиснувшись на несколько свободных дюймов кровати. Он обнял ее за талию, крепче прижимая к себе, и зарылся лицом в ее волнистые волосы.

Эмберлин закрыла глаза, растворяясь в крепких объятиях Этьена и позволяя ему успокоить ее бешено колотящееся сердце. Она сосредоточилась на тепле его тела, прижатого к ней. Его горячее размеренное дыхание, овевающее затылок, помогло ей снова обрести дар речи.

– Я правда думала, что у нас есть шанс что-то изменить.

Она зажмурилась, когда на глаза навернулись слезы. Этьен ничего не сказал. Просто прижал ее к себе так крепко-крепко, что у нее перехватило дыхание. Но она не жаловалась. Она заслужила эту боль. Дыхание Этьена было прерывистым.

– Он узнал, что мы планировали убить его. – Она сердито провела рукой по залитой слезами щеке. – Боже, я такая глупая. Конечно, он сразу заподозрил неладное. Это ведь именно то, что сделали предыдущие Марионетки. Как я могла на что-то надеяться? Я убила их всех. Мои сестры скоро умрут, и это только моя вина!

Этьен коснулся плеча Эмберлин.

– Нет, ты не виновата, – пробормотал он. – Ты поступила правильно, когда рассказала им правду и отпугнула Габриэль. Ты сделала все, что было в твоих силах, чтобы защитить их и при этом спасти свою душу.

– Это моя вина. Это все моя вина, – выдавила она сквозь рыдания. – Я должна была набраться храбрости и убить его, пока у меня еще был шанс. Не должна была позволять тебе останавливать меня – надо было просто сделать это, не беспокоясь о том, чего могут захотеть другие. – Эмберлин еще глубже зарылась лицом в простыни, из-за чего ее голос звучал приглушенно. – Если бы я убила его, все бы закончилось. Возможно, мы уже были бы свободны.

– Что именно сказал Малкольм? – спросил Этьен, и его голос показался ей оплотом спокойствия во время шторма.

Эмберлин приготовилась к новой волне агонии, готовой захлестнуть все ее тело.

– Завтра он собирается нас убить. Сразу после того, как опустится занавес.

– Что? – тихо выпалил Этьен. Как будто не мог – и не хотел – поверить, что история повторяется.

Ее охватило оцепенение.

– Все кончено, Этьен. Все кончено.

Только Этьен набрал в грудь воздуха, чтобы возразить, как в коридоре послышались шаги. Сперва отдаленные, но становившиеся все громче и громче.

– Прячься за зеркало! – прошипела Эмберлин, выскальзывая из объятий Этьена. Она вскочила на ноги, так что Этьен, не удержавшись, свалился на пол. Он выпрямился в полный рост и устремил на нее яростный взгляд.

– Клянусь, если он тронет тебя…

– Прячься! – выплюнула Эмберлин. С трудом отыскав потайную задвижку, она отодвинула зеркало в сторону и втолкнула Этьена в коридор как раз в тот момент, когда раздался стук в дверь. Прежде чем вернуть зеркало на место, она увидела на лице Этьена грозное выражение, и ее сердце забилось еще сильнее.

Эмберлин повернулась к двери своей спальни.

– Кто там? – с дрожью спросила она.

– Могу я войти? – отозвался Малкольм странно тяжелым голосом.

Эмберлин обхватила себя руками, словно страх отделил мышцы от костей, а холодный адреналин разлился по венам.

– Пожалуйста, Малкольм, – не удержавшись, взмолилась она. По ее щекам потекло еще больше слез. – Ты сделал достаточно. Оставь меня в покое, прошу тебя.

Ее встретила гробовая тишина, которую нарушали только биение ее пульса и прерывистое дыхание. Эмберлин уже приготовилась к тому, что проклятие внутри нее пробудится, а тело дернется вперед, чтобы приветствовать мерзкого монстра. Но вместо этого услышала лишь шарканье ног и тяжелый вздох.

– Что бы ты обо мне ни думала, на самом деле я не хочу причинять тебе боль, Эмберлин. Это не приносит мне никакого удовольствия. Я бы солгал, сказав, что ты не занимаешь у меня в сердце особое место. Мои звездочки всегда занимают.

Эмберлин вспомнила Женевьеву, и по спине побежали мурашки, оставляя ее в замешательстве. Но все же, услышав неуверенный тон Малкольма, она подошла ближе к двери.

– Чего ты хочешь? – спросила она с большей свирепостью, чем хотела.

Последовала еще одна пауза, но Малкольм не стал врываться к ней в комнату. Не стал обращаться к проклятию, чтобы оно сделало все за него. Эмберлин лишь услышала, как он снова тяжело вздохнул, словно пытаясь подобрать слова. Страх стиснул ей горло. Она не знала, чего ожидать. За все годы, что была его Марионеткой, Эмберлин никогда не видела, чтобы Малкольм вел себя подобным образом.

– Я хочу знать, чего ты хочешь, – наконец сказал он.

Эмберлин уставилась на дверь. Правильно ли она его расслышала?

– Что? – прохрипела она; ее голос звучал измученно и слишком тихо даже для ее собственных ушей. Но Малкольм все равно услышал ее.

– Чего ты хочешь, Эмберлин? Чего тебе недоставало в этой жизни, что ты захотела причинить мне такую боль? Ты ведь не первая, и я просто не понимаю, почему это снова повторяется. Помоги мне разобраться.

Мышцы Эмберлин напряглись, а смятение и страх растеклись по венам, смешиваясь друг с другом. Это какой-то трюк? Очередная ловушка? Она покачала головой. Неважно. Он не мог причинить ей больше боли, чем уже причинил.

Она открыла рот и впервые сказала ему всю правду без утайки:

– Я хочу уйти, – выплюнула она. – Хочу уехать куда-нибудь подальше и никогда больше тебя не видеть.

Воцарилась тишина. Эмберлин представила, как Малкольм стоит в темном коридоре прямо перед дверью, переминаясь с ноги на ногу, и обдумывает ее слова.

– Но почему?

– Потому что я ненавижу все это. Ненавижу тебя. Ненавижу все, что ты у меня отнял, что ты, похоже, даже не представляешь, что со мной сделал. Что сделал с моими сестрами ради собственной выгоды. Я ненавижу то, что не могу вспомнить, кто я и откуда, кого любила и о чем мечтала. Ненавижу то, что мне приходилось наблюдать, как мои сестры превращаются в ничто, а ты просто находишь им замену. Наши жизни для тебя ничего не стоят, ты растоптал их в пыль, прикрываясь обещаниями всемирной славы.

Эмберлин глубоко вздохнула, и ее тело задрожало. Казалось, внутри нее открылись шлюзы, и теперь ни дождь, ни гром, ни землетрясение не могли остановить поток невысказанных обид.

– Но сильнее всего я ненавижу то, во что меня превратила ненависть к тебе. Я ненавижу все отвратительные мысли, которые у меня когда-либо возникали, мысли о твоем убийстве, которые не дают покоя моей совести. Я ненавижу те холодные, озлобленные куски, из которых сейчас состоит моя душа. Я была бы гораздо счастливее, если бы никогда тебя не знала. И что бы ни случилось, как бы все ни закончилось, я никогда не забуду тебя из-за той бездны ненависти, которую ты пробудил во мне и сформировал на то время, которое мне осталось.

Грудь Эмберлин тяжело вздымалась и опадала, когда лившийся изо рта поток слов наконец-то стих. Она напряглась и стиснула зубы до боли, ожидая, что внутри нее вот-вот начнет свирепствовать проклятие. Дверь распахнется, и она получит удар кулаком в лицо. Эмберлин взглянула в зеркало, гадая, сколько времени потребуется Этьену, чтобы пересечь комнату и прийти ей на помощь.

Но… Малкольм не потянул за нити проклятия. Эмберлин сжала руки в кулаки, проверяя, владеет ли еще своим телом. Он не навязал ей свою волю. Но почему?

Вместо этого Малкольм прочистил горло, и его беззаботный тон противоречил ощущению приближающейся бури, охватившему комнату Эмберлин.

– И все же, несмотря на боль, я дал тебе гораздо больше, чем получил взамен. Но если ты так себя чувствуешь, тогда ладно. Хотя одному Богу известно, почему ты предпочитаешь пустую жизнь всему, что я подарил тебе, – проворчал он, и странный звук в конце предложения перешел во вздох. – Но если отбросить все это в сторону… Я хочу предложить тебе то, что ты хочешь. Билет на свободу.

Слезы Эмберлин перестали течь; замешательство пробилось сквозь плотную завесу горя и страха.

– Что? – едва сумела вымолвить она.

– Я… – Малкольм сделал паузу. – Я решил простить твое пренебрежение ко мне. Я заберу свой дар – без всяких последствий – и отпущу тебя на свободу. Ты сможешь жить так, как захочешь.

Эмберлин напрягла слух, пытаясь уловить нотки сарказма или злого умысла. Она снова и снова прокручивала в голове его слова, но ничего подобного не находила.

Малкольм… отпустит ее? Просто позволит уйти? Это было бы слишком просто. И зная Малкольма, она отказывалась в это верить.

– Какой ценой? – выпалила Эмберлин; ее голос стал мрачным, пронизанным напряжением, которое возникает перед грозой.

Малкольм усмехнулся, и волоски на руках Эмберлин встали дыбом.

– Всегда такая сообразительная, – сказал он елейным тоном, от которого у нее внутри все перевернулось. – Никто не сможет одурачить тебя. Что ж, очень хорошо. У меня есть одно условие. Я позволю тебе уйти, но только если ты скажешь Габриэль, что просто пыталась отпугнуть ее. Что тебе была невыносима сама мысль находиться на одной сцене с той, кто тебе почти ровня – возможно, даже лучше тебя. Убеди ее стать моей новой Марионеткой.

Кровь Эмберлин застыла в жилах. Жизнь Габриэль в обмен на ее собственную? Одну душу в обмен на другую?

– И тогда ты отпустишь меня?

– Обещаю.

Слишком просто.

– Как я могу верить, что ты сдержишь свое слово? Как я могу быть уверена, что ты не убьешь меня, как только Габриэль окажется в твоих руках?

Воздух внезапно стал плотным, как будто пламя накрыли одеялом.

– Ты так плохо обо мне думаешь. Почему не веришь, что я говорю правду?

Плечи Эмберлин напряглись.

– А когда ты вообще говорил правду?

Смешок Малкольма звучал достаточно мощно, чтобы едва не вышибить дверь.

– Как мне доказать тебе, что я не вру? Какой правды ты от меня хочешь, Эмберлин?

Эмберлин на мгновение задумалась, и горькая улыбка слегка тронула ее губы.

– Кто такая Орели?

Малкольм немного помедлил.

– Орели? – Его голос прозвучал неуверенно.

Эмберлин шагнула вперед, поближе к двери, готовясь добиться желаемых ответов. То, как он произнес это имя в гримерной комнате Марионеток, то, что в такой момент у него вообще промелькнула мысль об этой девушке… Видимо, она что-то значила для него. И если это был последний день ее жизни, то она по крайней мере хотела понять почему. Как мужчина, разрушивший ее жизнь, стал таким и почему?

– Ты назвал ее имя. В гримерке. Кем она была, раз ты вспомнил ее в тот момент?

Эмберлин выпрямилась, когда услышала в ответ лишь молчание. Она уставилась на дверь, словно бросая вызов мужчине по ту сторону, заставляя его отмахнуться от ее вопроса.

– Если я расскажу тебе то, о чем никогда никому не говорил, поверишь ли ты мне? Поймешь ли наконец, что я честный человек, и приведешь ли ко мне новую танцовщицу?

– Да, – ответила Эмберлин, не придавая своим словам большого значения. Лишь радовалась, что Малкольм не видит выражения ее лица. Ложь читалась в каждой его черточке.

Эмберлин ничего не стала бы обещать этому мужчине.

Он помолчал еще мгновение, а потом заговорил с горечью в голосе:

– Орели была моим миром. Моей любовью. Но мы были так молоды и едва представляли, кто мы такие. Я понимал, что мы заслуживаем всей власти, какую только можем получить от этого мира; заслуживаем жить в богатстве и роскоши, достичь успеха, который мир нам задолжал… Я всю свою жизнь хотел быть руководителем труппы, хотел всего, что к этому прилагается. Однако… Орели не одобряла мои методы. Я снова и снова пытался убедить ее понять, присоединиться ко мне, принять процесс и события, которые должны были произойти, чтобы построить нашу идеальную совместную жизнь, но… она отказалась. Что бы ни делал, я не мог заставить ее понять меня. Не мог заставить ее сделать то, что было мне нужно.

Ужас Эмберлин был осязаем. Словно гнилостный запах, он витал в полумраке комнаты, пока она сама лихорадочно соображала и сопоставляла обрывки информации, которые почерпнула за последние несколько недель. Проклятие было сотворено из чистого эгоизма. Тем, кто поставил себя и свое стремление к власти превыше того, кого нежно любил. Проклятие было создано… кем-то, кто…

– Она была первой, кого ты убил, не так ли? – спросила Эмберлин мягким голосом.

Ответ Малкольма прозвучал так же мягко. И в тысячу раз печальнее.

– Я каждый проклятый день жалею об этом. Но она отказалась слушать меня.

– Так ты думал, что твое желание стоило ее смерти? – выдавила Эмберлин.

– Как я уже не раз говорил, Эмберлин… – В голосе Малкольма вновь послышались резкие нотки, заставившие ее попятиться от двери. – Невежественные молодые женщины не понимают, когда им вручают весь мир на ладони. Не моя вина, что она не смогла принять то, что я ей предлагал.

Эмберлин услышала, как он переступил с ноги на ногу и прочистил горло.

– Сейчас я был честен. Даже откровенен. Веришь мне? Примешь такую правду и убедишь Габриэль присоединиться ко мне?

– Я… я… – У Эмберлин голова шла кругом.

– Как я уже сказал, мне не доставляет удовольствия причинять тебе боль. Я просто вынужден это делать. Если ты поможешь напоследок, мне не придется делать тебе больно.

Эмберлин проглотила боль, рвавшуюся наружу прямо из глубины души, и подавила рыдание.

– А как же мои сестры?

– Нет, Эмберлин. – Слова Малкольма резали ножом по сердцу, и Эмберлин схватилась за грудь. – Только ты. Я предлагаю тебе последний шанс помочь мне восстановить труппу Марионеток в обмен на свободу. Заполучив Габриэль, я смогу вернуться в Нью-Кору и начать все сначала. Твоим сестрам я больше не доверяю, учитывая, что они так охотно последовали твоему примеру.

Эмберлин в ужасе уставилась на дверь, и внутри нее все сжалось от отвращения. Если Малкольм говорил правду, она могла бы освободиться от этой жизни, от него самого. Не подвергаться преследованию, быть в безопасности от проклятия. Но… в обмен на жизнь Габриэль. В обмен на то, что она позволит Малкольму продолжить свой путь боли и разрушения. Жить самой, зная, что сестры, которых она любила всем сердцем, потеряли все.

Нет. Она не могла бросить их на произвол судьбы. Не могла нести ответственность за уничтожение жизни Габриэль.

– Нет, – прошептала она и едва расслышала слова в тишине своей комнаты – настолько слабо они прозвучали. Неубедительно.

– Габриэль приглашена на заключительное представление. Уговори ее, и я позволю тебе уйти. Отведи Габриэль в гримерную, и сможешь уйти оттуда целой и невредимой. Я не буду заставлять тебя смотреть на то, что собираюсь сделать с остальными. Я заберу свой дар, и ты покинешь театр и никогда больше меня не увидишь. – Малкольм сделал паузу, и Эмберлин ощутила повисшую в воздухе опасность, прежде чем он продолжил: – Если же ты этого не сделаешь… Что ж, мое предыдущее обещание остается в силе, и я просто начну сначала без твоей помощи.

Шаги Малкольма удалялись по коридору, пока не затихли совсем.

Мысли носились с такой скоростью, что у Эмберлин закружилась голова. Она почувствовала слабость от новой информации, которая тяжелым грузом осела у нее на душе.

Скрип отодвигающегося зеркала вернул ее в настоящее. Мимолетный вкус свободы задержался у нее на языке всего на мгновение.

Она резко повернулась к Этьену, когда он вышел из тени с пустым, но серьезным лицом. Он медленно осмотрел ее и тяжело сглотнул; кадык на его горле дернулся. Его запах пыли и свечного воска был почти невыносимым.

– Мы все еще можем воплотить план в жизнь, – прорычал он. Его руки сжались в кулаки и тряслись от едва сдерживаемой ярости. – Мы все еще можем это сделать. Схватить его.

Эмберлин потребовалось мгновение, чтобы осмыслить его слова. Она перебрала их, а потом недоверчиво покачала головой, все еще ошеломленная приходом Малкольма. Беспомощность охватила ее.

– Мы не можем, Этьен, – наконец сказала она.

Этьен шагнул вперед.

– Я могу что-нибудь придумать. Могу попытаться убить его сам, если ты не возражаешь предоставить это удовольствие мне.

Эмберлин чувствовала, что ей не остается ничего другого, кроме как сломаться и заплакать. Слова Этьена были бесполезны. Они не имели никакого смысла. Малкольм больше никогда не допустит, чтобы его застали врасплох. У нее было лишь его предложение. Его ужасное, непостижимое предложение. Остальное – не что иное, как ложная надежда и несбыточные желания.

– Мы не можем, – повторила она, печаль раздирала ей горло.

Они смотрели друг на друга через всю темную комнату, воздух между ними трепетал, а в их головах проносились тысячи слов, которые ни один из них так и не произнес вслух. Лицо Этьена словно окаменело, а его глаза потемнели.

– Ты думаешь принять его предложение. – Он произнес это как утверждение. Смотрел на Эмберлин умоляющими глазами, словно прося ее сказать, что он ошибся.

– Нет, конечно, нет. – Эмберлин покачала головой, хотя слетевшие с ее языка слова на вкус ощущались совсем иначе. Так неправильно. – Как я могу?

Что бы Этьен ни увидел у нее на лице, оно, видимо, показалось ему неубедительным. Он издал звук, похожий на рев, и потянулся руками к волосам.

– Ты не можешь. Эмберлин, ты просто не можешь. Только не после всего, что мы сделали, не после того, как были так близки к завершению. Ты не можешь сдаться. Не из-за меня, не из-за своих сестер. Не из-за своей души.

– Этьен, я не такая! Просто… просто…

Просто все это оказалось труднее, чем она себе представляла. Трудно отказаться от той жизни, которая у нее должна была быть. Или изгнать из сердца надежду на свободу, которая так долго занимала ее мысли, хотя цена была непомерной.

Свободу, но в обмен на жизнь Габриэль. В обмен на то, что она бросит своих сестер на произвол судьбы.

Наконец, Этьен опустил руки. Его плечи поникли. Казалось, он полностью погрузился в себя.

– Ладно, – пробормотал он. – Хорошо.

Эмберлин пристально смотрела в пол, древесный узор на котором расплывался перед глазами. Она чувствовала, как слезы прочерчивают горячие дорожки на щеках. Реальность того, что предлагал Малкольм, все глубже и глубже проникала в душу. В самую сердцевину ее существа.

– Я хочу, чтобы ты жила, Эмберлин. Поверь мне. Я хочу, чтобы у тебя было все то, чего ты желаешь всем сердцем, больше всего на свете. Но я никогда не думал, что все так обернется. Никогда не думал, что это будет стоить кому-то жизни. Жизни невинной девушке.

– Этьен, – слабо произнесла Эмберлин, чувствуя, как в глазах собирается влага. Сквозь затуманенное зрение она увидела, как изменилось суровое выражение лица Этьена. Его ярость рассеялась, сменившись тихой печалью. Она наконец дала волю слезам, и Этьен приблизился к ней вплотную. Нежно обхватил ладонями ее щеки и большим пальцем стер горячие капли. Эмберлин закрыла глаза, ощущая, как ее охватывает печаль.

Этьен притянул ее в объятия. Прижавшись к его груди, она позволила себе разрыдаться. Она больше не чувствовала себя собой. Казалось, огонь, который подпитывал все, что она говорила и делала, который питал само ее выживание, окончательно потушили. А кем же она была, если не выжившей в огне? В преисподней, наполненной яростью и ненавистью?

Этьен отстранился и, взяв ее за руки, осторожно подвел к кровати, на которую Эмберлин с благодарностью легла. Он свернулся калачиком рядом с ней, снова обнял ее и притянул к себе, уткнувшись подбородком ей в макушку. Он не пытался успокоить Эмберлин. Просто позволил ей отдаться чувствам. Позволил ее слезам пропитать свою рубашку, пока он прижимал ее к себе.

Когда ее рыдания стихли, Этьен заговорил снова:

– Хочу, чтобы ты знала. Ты не виновата, что все так получилось, Эмберлин. Это только моя вина. – Сердце Эмберлин сжалось, но она промолчала. Лишь нахмурила брови и крепче прижалась к нему. – Я нашел статью о Малкольме и его Марионетках и не смог удержаться. Не смог просто оставить это без внимания. Я знал, что мадемуазель Фурнье обязательно напишет ему, узнав, насколько популярным он стал в Нью-Коре, поэтому оставил газету у нее на столе. И она поступила именно так, как я и надеялся. Пригласила его вернуться вместе со своей знаменитой танцевальной труппой в Театр Пламени, где я наконец смог бы до него добраться – и отомстить после стольких лет ожидания в темноте. Но я никогда не ожидал… Я никогда не ожидал тебя.

Он замолчал, покачав головой, словно ему не хватало слов. Это движение сбило ее с толку. На лице Эмберлин снова проступило горе, и она наклонила голову ближе к нему, так что они оказались нос к носу, дыхание к дыханию.

– Я никогда не стала бы винить тебя, – тихо сказала она.

– Я пытаюсь сказать, что ты и твои сестры попали сюда из-за меня. Если бы я не подкинул мадемуазель Фурнье газету, вас бы здесь не было. Вы могли бы прожить дольше.

Эмберлин покачала головой.

– Я бы жила в страхе, как и всегда. Я никогда не расстроюсь ни из-за встречи с тобой, Этьен, ни из-за того, что наши судьбы переплелись. Думаю, нам было суждено встретиться. Когда дело касалось тебя, я всегда чувствовала что-то большее, нечто неподвластное нам обоим. И как бы ни было больно осознавать, что у нас ничего не вышло, тот факт, что мы вообще встретились, станет для меня утешением в самом конце.

Эмберлин увидела, как по щеке Этьена скатилась слеза. Они лежали рядом, вплетенные друг в друга телом и душой, и общее тепло окутывало их тела, словно кокон.

– Эмберлин, я… – начал Этьен. – Думаю, я мог бы…

Но Эмберлин подняла руку и прижала пальцы к его губам.

– Мое сердце разобьется, если я сейчас услышу это от тебя, – тяжело дыша, сказала она. – Но я знаю. Я чувствую то же самое.

Этьен промолчал. Ни один из них не произнес ни слова, они просто смотрели друг на друга, исследуя руками кожу другого. Изгиб скул, линию челюсти, ключицы.

Беспокойная ночь тянулась все дальше, а Эмберлин и Этьен сжимали друг друга в объятиях, ожидая, когда первые лучи утреннего солнца возвестят о смерти.