Эмберлин отвела взгляд от Малкольма и посмотрела на своих сестер. Семь полных ужаса лиц были обращены к ней, их плечи сгорбились, но ран на них Эмберлин не заметила. Стулья от туалетных столиков были отодвинуты, а сами Марионетки сбились на полу в кучу, стараясь не смотреть на Малкольма. По их щекам струились слезы вперемешку с черной тушью для ресниц и розовыми румянами. Эмберлин слышала их прерывистые вздохи, как будто они изо всех сил пытались не зарыдать вслух. Малкольм нависал над ними, указывая на Эмберлин.

– Закрой за собой дверь, – сказал он, – и присоединяйся к остальным.

Эмберлин повиновалась, слишком ошеломленная, чтобы сделать что-то другое. Она пересекла гримерную одновременно с ее многочисленными отражениями. В зеркале прямо перед ней отразилось безучастное выражение лица. Скрытое за несколькими масками. Она так привыкла прятать эмоции от Малкольма, что даже сейчас почти не показывала своего истинного «я».

Эмберлин съежилась, проходя мимо Малкольма, и запах вина ударил ей в ноздри. Она опустилась рядом с Алейдой, поджав под себя ноги, и в тот же момент аромат сладких духов ее сестер – слабый намек на прошедший бал – вытеснил кислый смрад перегара. Алейда схватила ее за руку. Сжав ладонь подруги в ответ, Эмберлин устало посмотрела на Малкольма, чувствуя, как сердце бешено колотится о ребра.

– Сегодня вечером мне сообщили кое-что необычайно интересное. – Несмотря на игривость в его голосе, Эмберлин уловила нотки злобы. Да и блеск в его глазах указывал на то, что Малкольм едва сдерживает гнев. Она крепче сдавила руку Алейды. – Похоже, юная Габриэль Марсель больше не заинтересована в том, чтобы присоединиться к Марионеткам.

«Нет», – единственное, о чем подумала Эмберлин в тот момент. Мир вокруг нее словно похолодел. Она невольно взглянула на Алейду, но та, как и другие сестры, смотрела на Малкольма с плохо скрываемым ужасом на лицах.

– Я нанес ей визит, поскольку еще не получил ответа, – продолжил он, понизив голос и вкладывая в свои слова мрачный подтекст. – И она отказала мне. Никто никогда мне не отказывал.

Эмберлин только лишь моргнула, больше ничем не выдавая своей реакции. Значит, Габриэль не пошла жаловаться к Малкольму. Малкольм сам направился за ней. От этой мысли ее затошнило.

Малкольм перестал расхаживать по гримерной и встретился, наконец, взглядом с Эмберлин. Как только она увидела выражение его лица, у нее по спине пробежал холодок. Сестры придвинулись ближе, как будто надеялись таким образом спасти Эмберлин от его ярости.

Она забыла свой нож. Оказалась совершенно беззащитной перед Кукловодом. По своей глупости Эмберлин хотела забрать его уже после встречи с Этьеном. Верила, что в течение нескольких блаженных часов ей не придется прятать в складках платья холодное оружие, чтобы легко извлечь его в любой момент. Она оставила нож в комнате, но, судя по осторожным словам Малкольма, он не нашел его, когда рылся в ее вещах. Эмберлин сохраняла невозмутимое выражение лица, надеясь лишь, что хотя бы одна из сестер не была такой идиоткой, как она, и все еще носила при себе оружие, которое они собрали после их разговора в гримерной комнате.

– Ты что-то сделала, чтобы оттолкнуть ее, Эмберлин, – спокойно сказал он, хотя ей бы хотелось, чтобы Малкольм кричал. Так было бы легче противостоять ему. – Честно говоря, я скорее ожидал, что ты не продашь ей нашу труппу, как я просил. – Он резко шагнул вперед, и все девушки вздрогнули. – Но представь мое удивление, когда я узнал, что ты не только подвела меня, но и каким-то образом сумела окончательно ее отвадить.

Всеобъемлющая паника отразилась на лице Эмберлин, как бы она ни пыталась скрыть ее под маской безразличия. Независимо от того, какими были их тщательно выверенные планы, судный день настал. Если одна из Марионеток не доберется до него первой, Эмберлин не переживет эту ночь. И судя по ярости в его глазах, она не ошибалась.

– Но это еще не все. – Малкольм начал расхаживать взад-вперед, прервав их зрительный контакт.

Мимолетное облегчение охватило Эмберлин, и этого вполне хватило, чтобы она прильнула к Алейде. И все же она продолжала сидеть прямо, не обращая внимания на проклятие, которое пульсировало в венах вместе с кровью. Быстро взглянув на сестер, Эмберлин почувствовала такое сладкое облегчение: она увидела их руки, готовые выхватить спрятанное оружие, если Малкольм попытается напасть на нее.

– Когда я не смог найти тебя, дорогая Эмберлин, то решил навестить остальных. И что же я обнаружил, как думаешь? Нож на одной из кроватей. И семь девушек, спешащих спрятать его, – проговорил он; его взгляд был расфокусирован, как будто он напряженно о чем-то думал.

Нет. У Эмберлин задрожали руки. Пожалуйста, нет. Она посмотрела на сестер и поймала пристальный взгляд Мириам. Должно быть, та оставила нож на виду, когда переодевалась.

– Поэтому я вернулся в твою комнату, Эмберлин, и перевернул ее вверх дном. – Он указал головой на валявшийся у его ног предмет, который Эмберлин раньше не замечала. Осознание и ужас отразились у нее на лице, а потом она почувствовала на себе пристальный взгляд Малкольма. Ее тело почти обмякло при виде ножа и части трубы, которую она давным-давно взяла из заброшенного подвала со старым реквизитом. Эмберлин ошиблась. Он все же узнал ее секреты. Как она могла быть такой глупой?

– Что-то мне подсказывает, что стоит беспокоиться не только о том, что вы двое прячете оружие. – Малкольм остановился и повернулся к сбившимся в кучу Марионеткам. – На самом деле, меня преследует чувство, что большинство из вас, если не все, делают то же самое. Я, конечно, далеко не старый человек, но прожил достаточно, чтобы знать: сопротивление – ужасная вещь. Оно размножается. Оно разрастется, если его не подавить. Каждый раз одно и то же… Невежественные молодые девушки, которые не понимают, когда им преподносят мир на блюдечке с голубой каемочкой. И когда у кого-то хватает смелости перейти границы, все остальные, как правило, следуют ее примеру, как будто эти полоумные женщины действительно верят, что количеством можно обеспечить себе безопасность. Скажите мне. Я прав? – Он вгляделся в их лица, отмечая, как Марионетки отводят глаза и склоняют головы. – Ну? – рявкнул он, заставив их подпрыгнуть. Он подошел ближе и, сморщив нос, прорычал: – Я прав?

Его слова встретили напряженное молчание, отяжелевшее от страха.

Малкольм склонил голову набок.

– Какое разочарование. – Он остановил взгляд на Алейде, и та вскочила на ноги, вскрикнув от удивления.

Эмберлин подпрыгнула на месте, когда Алейда вырвала руку из ее хватки. Широко раскрытыми глазами она наблюдала, как подруга, пошатываясь, вышла на середину комнаты, и ее помятое отражение отразилось в висевших на стенах зеркалах. Эмберлин видела все проявления ее страха. Алейда застыла на месте, выпрямив спину так, будто тонкие нити, обмотанные вокруг конечностей, грозили вот-вот оторвать ее от пола. Эмберлин подалась вперед, но кто-то схватил ее за руку и потянул обратно. Она резко повернулась, одарив Розалин диким взглядом, но та лишь покачала головой.

Малкольм зарычал, словно дикий зверь:

– Вы, девочки, что-то замышляете против меня. Я уже видел подобное раньше.

Эмберлин вырвалась из хватки Розалин, чьи пальцы впивались в ее кожу с такой силой, что остались синяки. Она стиснула зубы; гнев и страх сражались друг с другом в ее сердце. Она почувствовала себя такой беспомощной. Ей стало страшно, когда она увидела, как ее лучшая подруга теряет контроль перед чудовищем.

Рука Алейды потянулась к вырезу ее платья. Она дрожала, как будто пыталась бороться с проклятием, управляющим ее конечностями. Но не смогла победить. Никто из них никогда не мог его победить. Алейда вытащила нож, который носила с собой с тех пор, как Марионетки договорились лишить Малкольма жизни.

– Вот видите? Еще одна. – Малкольм вздохнул, мазнув взглядом по лезвию, зажатому в руке Алейды. – Вы были никем, когда я нашел вас. У всех вас были огромные, недостижимые мечты, достойные людей, которые в тысячу раз лучше. Но именно я сделал так, чтобы они осуществились. Я принял вас, жалких подобий танцовщиц, и превратил в звезд мирового масштаба. И вот как вы мне отплатили?

Малкольм тихо рассмеялся, и его смех казался самой опасной вещью в гримерной. Звук резко оборвался, но его эхо еще долго разносилось по воздуху. Его лицо вытянулось, глаза внезапно остекленели, и он заговорил словно сам с собой:

– Что же я делаю не так, что в который раз получаю такое непослушание? Эти девочки оказались почти дикими. Предыдущие были неукротимы. А Орели… – Малкольм покачал головой с оттенком искренней грусти, и уголки его рта опустились. – Ах, Орели… Похоже, ее своенравие живет в каждой девушке после нее. Если бы только они все послушали меня…

Не успела Эмберлин обдумать важность незнакомого имени, как Малкольм вышел из своего сноподобного состояния, и у него на лице снова появилось злобное выражение.

– Что именно вы планируете? – Когда никто из них не ответил, он взревел: – Отвечайте!

Джиа всхлипнула. Единственный звук, нарушивший тишину, пока Малкольм ждал ответа.

Он криво улыбнулся.

– Хорошо. Будь по-вашему.

Прежде чем Эмберлин успела перевести дыхание, Алейда повернула нож и нацелила его прямо себе в глаза. Ее тело содрогнулось, а из горла вырвался крик, который в тот же миг заглушило проклятие Малкольма. Марионетки дружно завопили. Эмберлин попыталась вскочить на ноги, но ее отбросило назад и придавило к полу удушающим весом, – проклятие внутри нее пробудилось.

Нож замер всего в нескольких миллиметрах от правого глаза Алейды. Острие задело ресницы. Из горла Эмберлин вырвался стон, приглушенный плотно сжатыми губами, но она ничего не могла сделать, кроме как беспомощно наблюдать за происходящим. Нож в руке Алейды задрожал, задевая мягкую складку возле ее глаза, и маленькая капелька крови скатилась по щеке.

– Пожалуйста, Малкольм! Остановись! – взвыла Джиа, но он не обратил на нее никакого внимания.

– Вы знаете, как это остановить, дорогие мои, – сказал Малкольм; его ликующий голос буквально сочился удовольствием, хотя на лице отражалось безумие. – Я жду.

Осознание того, как глупо они поступили, поразило Эмберлин как удар под дых. У них не было ни единого шанса. Они никогда не смогли бы спастись.

Все это напоминало странное зеркальное отражение того, что когда-то случилось с самыми первыми Марионетками. Когда Эсме во всем призналась в отчаянной попытке уберечь сестер от дальнейшей боли, что только привело к их смерти. Неужели признание и сейчас принесет им ту же участь, что и их давно потерянным сестрам?

Лицо Алейды блестело от слез. Они струились по ее щекам, а плечи вздрагивали, несмотря на проклятие Малкольма.

– А теперь что скажете? – спросил Малкольм. Желудок Эмберлин сжался, когда он заставил Алейду приставить нож к своему горлу. Лезвие вонзилось в кожу так, что сразу появилась тонкая красная полоска. – Если я воткну этот нож достаточно глубоко, она не сможет исцелиться. Милая Алейда почувствует каждую унцию боли, каждую каплю крови, каждый прерывистый вздох. Пока я не решу все прекратить.

Глаза Эмберлин наполнялись слезами, пока зрение полностью не затуманилось. Она повернулась к сестрам в поисках совета, в поисках помощи, но те ничего не могли предложить, поглощенные своим собственным ужасом.

Алейда издала придушенный звук, когда ее дрожащая рука сильнее прижала острие ножа к горлу, и из раны потекла еще одна струйка крови. Она остановилась, давая порезу немного затянуться, но только чтобы вонзить лезвие еще глубже.

Эмберлин не могла позволить Алейде умереть вот так. Она глубоко вздохнула и, прежде чем у нее появился шанс все тщательно обдумать, выкрикнула:

– Это все я!

Казалось, целая вечность пролетела между ними. Алейда, все еще вонзающая нож в свою плоть, притихшие девушки за ее спиной и Малкольм. При виде его лица у Эмберлин по коже побежали мурашки. Он был одержим чувством собственного превосходства, удовлетворения, власти. Победой.

Эмберлин испытала облегчение, когда нож с грохотом упал на пол. Ноги Алейды подкосились, и тяжесть проклятия ослабла как раз вовремя, чтобы Эмберлин успела подхватить сестру на руки. Затем Марионетки собрались вокруг Алейды; она лежала на коленях у Розалин, тяжело дыша, а открытая рана на ее горле быстро заживала.

Малкольм шагнул к Эмберлин, не сводя с нее глаз.

– Это была я, – дрожащим голосом произнесла Эмберлин. – Это я отпугнула Габриэль, я придумала носить при себе оружие, чтобы причинить тебе боль, – все это сделала я. Клянусь, они не хотели в этом участвовать. Клянусь ценой своей собственной жизни. – В любом случае сейчас ее жизнь почти ничего не стоила. Эмберлин заставила себя посмотреть Малкольму прямо в глаза. – Они не знали, как отказать мне. Все это целиком моя вина. Я единственная планировала навредить тебе, а остальных просто вынудила присоединиться ко мне.

Какое-то мгновение Малкольм просто стоял, уставившись на Эмберлин, и у него на лице отражалась странная смесь ярости и мрачного разочарования. Эмберлин наблюдала, как эмоции в его глазах сменяют друг друга. Казалось, он уже знал, что во всем виновата Эмберлин, но надеялся, что это неправда. До него дошло, что задумала его Ведущая Марионетка. Еще одна из его главных звезд нацелилась ему в горло.

Затем черты его лица ожесточились, и он шагнул еще ближе.

– Ты собиралась позволить ей умереть, не так ли, Эмберлин? – тихо спросил Малкольм, игнорируя признание Эмберлин. Проклятие вспыхнуло в ней с новой силой, заставляя ее подняться с пола и остановиться прямо перед ним. Она съежилась, когда он скользнул пальцами по ее лицу и приподнял подбородок, чтобы она посмотрела на него. В ее глазах промелькнули искреннее сожаление и разочарование, но гнев взял верх. – В конце концов, ты всего лишь избалованная, эгоистичная маленькая принцесса.

Эмберлин вздрогнула от его слов, и чувство вины охватило ее. Но оно быстро переросло в страх, когда Малкольм внезапно замер. Он сунул руку в карман и вытащил…

Внутри у нее все сжалось. Он достал ее браслет с гравировкой. Флориса.

Он помахал им перед ней, все еще держа ее за подбородок, чтобы она не отводила взгляд.

– Ты с самого начала была непослушной, не правда ли? Я обнаружил его в твоей комнате, когда искал тебя. Ты знала, что я не допускаю никаких связей с внешним миром и вашими прошлыми жизнями, но все же оставила вещицу у себя. Какое разочарование… Ты могла бы стать великой. Достичь гораздо большего, Эмберлин, но ты все испортила.

Глядя прямо на нее, он перекрутил браслет, который под напором разделился на две идеальные половинки. После этого Малкольм выронил его из рук, и браслет со стуком упал на пол. Эмберлин отчаянно вскрикнула, но натянутые нити проклятия быстро заглушили ее крик.

Мгновение Малкольм наблюдал за ней, а потом сказал, понизив голос до опасного шепота:

– Завтра вечером вы исполните для меня последний танец. Несколько. Раз. Лучшее представление за всю вашу жалкую короткую жизнь. А потом, как только мы со слезами на глазах попрощаемся с этим театром и городом, я убью вас всех, одну за другой. – Сердце Эмберлин замерло. Она почувствовала, как к голове прилила кровь, а мир перед глазами закружился. – Мое терпение иссякло.

Грудь Эмберлин, казалось, разорвалась на части, когда Малкольм наклонился ближе, опаляя ее лицо кислым дыханием, и болезненно сдавил пальцами подбородок.

– Я собираюсь убить их всех, и ты, милая Эмберлин, собственными глазками увидишь последствия своих поступков. Я хочу, чтобы ты умоляла, хочу отказать в каждой твоей просьбе сохранить им жизнь, а потом я заберу и твою жизнь тоже. Ты уже ничего не сможешь сделать, дорогая Эмберлин, моя принцесса. Ты превратишься в прах, как и любая другая глупая девчонка, осмелившаяся бросить мне вызов. Тебя немедленно забудут, словно пыль, развеянную ветром.

Он отпустил ее и выпрямился, разрывая связь с Эмберлин и позволяя ей рухнуть на пол. Сдавленные крики Марионеток слились в единую жуткую какофонию. Разум Эмберлин помутился, каждый мускул ее тела напрягся, пока гнев, ненависть и страх сотрясали ее.

– Я так разочарован, что этой жизни вам оказалось недостаточно, – сказал он Марионеткам, оглядывая каждую из них. – Но теперь это не имеет значения. Однажды я уже начинал с самого начала, значит, смогу сделать это снова. – Малкольм развернулся и направился к двери. Но на полпути остановился. – И если кто-нибудь из вас попытается что-то сделать, заговорить с кем-нибудь еще, я наугад выберу одну из вас и причиню ей гораздо большую боль, чем уже причинил. И заставлю остальных смотреть.

Когда он снова отвернулся, она не думала ни минуты.

Эмберлин рванула к лежащему на полу ножу и схватила его. Тепло рукояти – предсмертное тепло Алейды – зажгло огонь в ее сердце. Она подняла его, описала им широкую дугу.

И прыгнула.

Не успела она вонзить острие ножа в нужное место, как Малкольм ударил ее кулаком в челюсть.

Вспышки жгучей боли взорвались в ее сознании, и Эмберлин упала навзничь. Руки сестер подхватили ее прежде, чем она коснулась пола. У нее сперло дыхание, и она в шоке уставилась в потолок. Голова закружилась, а осознание своей неудачи – упущенного последнего шанса – скрутило ее сердце, словно лист бумаги.

– Улыбнитесь, дамы.

Малькольм с огоньком в глазах наблюдал за тем, когда их губы растягиваются в вульгарные ухмылки, хотя отчаяние и скорбь сковывали грудь. Издевательский смех Малькольма эхом отдавался в голове Эмберлин, даже когда он закрыл за собой дверь гримерной.