Этьен держался в тени потайного прохода, пока они прощались. Прежде чем зеркало вернулось на свое место, они пристально посмотрели друг на друга. Печаль, блаженство и умиротворение промелькнули на их лицах одновременно. Затем Эмберлин осталась наедине со своим отражением и ноющим в груди чувством, которое она не до конца понимала.

Ее бледно-голубое платье промокло насквозь, волосы тоже были влажными от снега и непослушно закручивались на концах. Ее щеки раскраснелись, а губы онемели и дрожали от призрачных воспоминаний о страстных поцелуях Этьена. Эмберлин подняла ледяную руку и прикоснулась к ним, чувствуя, как они складываются в улыбку. Кончики ее пальцев дрожали.

Она всецело, безоговорочно влюбилась в Этьена. Чувствовала это в своих костях. Слышала шепот в каждом ударе своего сердца, в каждом нервном напряжении или надежде, которые резали по нему ножом. Ее улыбка превратилась в оскал, который она не смогла сдержать. Взглянув на свое отражение, Эмберлин подумала, что никогда еще не выглядела такой живой. Такой счастливой.

Но затем ее взгляд зацепился за что-то в зеркале. Эмберлин опустила руку и развернулась на каблуках. Ее сердце чуть не выпрыгнуло из груди, а счастье мгновенно улетучилось.

По ее комнате словно пронесся ураган. Простыни были сорваны с кровати и сброшены на пол, ящик прикроватной тумбочки выдвинут, а находившиеся внутри предметы разбиты о стену. Сквозь распахнутую настежь дверь из коридора проникал слабый мерцающий свет, разгоняя темноту. Адреналин плясал в ее венах вместе с проклятием. Только одна мысль пришла ей в голову, вытесняя все остальные.

Малкольм. Запах его тяжелого одеколона все еще витал в воздухе.

Эмберлин шагнула вперед, и под ее ногой хрустнуло стекло, нарушая тишину. От потрясения из ее горла вырвалось шипение. Малкольм искал ее. Она нерешительно вышла в коридор и осмотрелась по сторонам.

Но он не прятался за дверью комнаты, чтобы схватить ее. Коридор был пуст.

Ее сестры. Ей нужно было найти их. Если Малкольм искал ее, значит, Габриэль все же рассказала ему о том, что сделала Эмберлин.

Она громко выругалась. Это была такая рисковая, такая щекотливая часть их плана – полагаться на то, что Габриэль будет молчать, но у них не было другого выбора. Как бы они ни надеялись, что она не раскроет правду, что испугается ярости во взгляде Эмберлин, этого оказалось недостаточно. Габриэль все равно пошла к Малкольму.

Она должна была предупредить Марионеток. Если Малкольм узнает, что сделала Эмберлин – напугала Габриэль и нашла лазейку в проклятии, – им придется нарушить свои планы и убить его. Сейчас, пока он не добрался до Эмберлин.

Их время истекло.

Она бросилась сломя голову в темноту, стуча каблуками по каменному полу, мокрое платье развевалось у нее за спиной.

«Прошу, – думала она между прерывистыми вдохами, – позволь мне добраться до них первой. Пожалуйста, пусть все будет хорошо».

Музыка на балу давно смолкла, поэтому Эмберлин сначала побежала к спальне Марионеток и без стука распахнула дверь.

– Сестры, Малькольм… – Она оборвала себя на полуслове, увидев ряды пустых кроватей, аккуратно застеленных и не тронутых с самого утра. Вещи были сложены и убраны, и ни следа от урагана, пронесшегося в ее собственной комнате.

Эмберлин почувствовала облегчение, но оно быстро сменилось новой волной сильнейшего страха. Может, Малкольм и не метался в ярости по их комнате в поисках Эмберлин, но где были они? Где находился он?

Она снова побежала, мысли у нее в голове метались с той же скоростью, с какой она влетела в фойе Театра Пламени. Огромное помещение оказалось пустым, углы утопали в тенях, а в воздухе витали, словно неприкаянные призраки, последние отзвуки бала. Парадные двери были плотно заперты из-за бушующей снаружи снежной бури.

Эмберлин понеслась через фойе к бальному залу, больше не заботясь о том, чтобы оставаться незаметной или вести себя осмотрительно. Она двигалась так быстро, как только позволяли ноги, разыскивая своих сестер. У нее сдавливало легкие, и она хватала ртом воздух.

Бальный зал тоже оказался пуст. Она этого ожидала, но паника привела ее туда просто на всякий случай. Зрительный зал выглядел устрашающим и заброшенным, а покрытая пылью сцена пустовала. Эмберлин отвернулась от двери, чувствуя, как в груди разрастается боль, а паника подступает к горлу. Мысли в голове кружились так быстро, что она пошатывалась на ходу. У нее заканчивались места для поисков.

– Пожалуйста, – взмолилась она в пустоту, хоть и знала, что ответа не получит. Эмберлин замедлила шаг и остановилась у гримерной комнаты Марионеток. Уставилась на дверную ручку, и ее сердце бешено заколотилось, словно желая разорвать грудную клетку.

Ее сестры находились внутри. Она чувствовала это. Знала. Но что-то было не так. Что-то было ужасно, чудовищно неправильно. Словно электрическое напряжение, натянутая струна или затаенное дыхание. Эмберлин стояла перед дверью, и паника тяжелым камнем оседала внутри нее. Постаравшись выровнять дыхание, она взялась за ручку и распахнула дверь.

Ее желудок сжался, когда она увидела, что ее ждет. И этот вид бесконечно отражался в комнате, заставленной множеством зеркал.

– Ах, наконец-то. – Медленный, протяжный голос Малкольма достиг ее ушей, и на нее обрушился безграничный груз чистейшей ярости. Она вся сжалась. – Я уже начал сомневаться, когда же ты за ними придешь. Теперь можем начинать.