Впервые, будучи Марионеткой, Эмберлин не чувствовала удушья от блеска и шума бала. Сотни изысканно одетых представителей аристократии сжимали в руках изящные бокалы с шампанским, а их звонкий смех разносился по залу вместе с потрескиванием золотистых пузырьков. Запах жареного мяса смешивался с облаками духов и переплетался с ароматом праздничных елей, которые доставали до самого потолка. Люстры играли бликами на украшениях и освещали все углы, рассеивая каждую тень.

Эмберлин видела все это обрывками, словно сквозь капельки воды. Она не жалела о каждой проведенной на балу секунде, как прежде. Вместо этого она ими наслаждалась.

Она смаковала каждое пирожное, присыпанное сахарной пудрой, каждое сладкое лакомство в изящной бумажной обертке, от которых буквально ломились столы, – Малкольм бы не посмел выхватить их у нее из рук на глазах у стольких людей. Она наблюдала, как ее сестры танцуют с поклонниками, в глазах которых горело, подобно пламени костра, искреннее восхищение. Эмберлин плыла сквозь толпу в льдисто-голубом платье, изящном и внушающем страх, как пронзенная копьем сосулька, бросающая вызов зимнему солнцу.

Она заметила Малкольма с покрасневшими от выпитого вина щеками, который, едва держась на ногах, кружил по танцполу женщину, но даже не почувствовала привычного гнева по отношению к нему. В сердце у нее поселился покой, пока она стояла у дальней стены и просто смотрела, как он спотыкается о женские юбки.

Этот бал должен был стать для него последним. Последняя ночь танцев, веселья и безудержных попыток заполучить женское внимание. Хотя впереди еще было много работы, много рисков, которые предстояло хорошенько обдумать, и неизвестных факторов, которые могли разрушить их планы, в тот момент Эмберлин была уверена. Завтра он умрет. Их план сработает.

Так и случится.

Эмберлин пригубила шампанское и закрыла глаза, чувствуя, как пузырьки лопаются на языке, а в животе разливается обжигающее тепло. Ее тело расслабилось, и она растворилась в музыке, словно в облаке.

Она слушала песни с того момента, как оркестр заиграл первую ноту, и перебирала пальцами шоколадные конфеты, посыпанные какао-порошком. Когда часы пробили девять, ее сердце сжалось в предвкушении. Она слизнула сахар с пальцев и, развернувшись на пятках, направилась к двойным дверям из золотого и матового стекла, оставляя веселый бал позади. Пришло время раствориться в ночи. В тени, где она чувствовала себя более комфортно. Безопасно.

И на этот раз она даже не спросила у Малкольма разрешения уйти.

Эмберлин шла в свою комнату, тихо напевая на ходу. Тело ощущалось таким же легким, как пузырьки шампанского в бокале. На лице расцвела улыбка при мысли об Этьене, который уже ожидал ее где-то в темноте. Она открыла дверь и, оказавшись внутри, прислонилась к ней спиной. С ее губ сорвался удовлетворенный вздох.

Внимание Эмберлин привлекло что-то светлое, лежащее на подушке. Записка, привязанная бечевкой к стеблю белой розы.

Она осторожно взяла цветок в руки. Бумага выглядела дорогой и плотной, а сама записка слегка мерцала. Эмберлин прищурилась, читая слова, написанные изящным почерком и черными чернилами.

Следуй за лепестками роз. Э.

Эмберлин на мгновение прижала записку к груди, а потом быстрым взглядом осмотрела пол. Ничего не обнаружив, она вышла обратно в коридор и вгляделась в простиравшуюся впереди темноту.

На полу лежал помятый лепесток белой розы, как будто на него просто наступил чей-то каблук. Совершенно незаметный, если специально не искать.

Эмберлин направилась к нему, а потом улыбнулась, заметив вдалеке еще один, а затем и еще. Она пошла по тонкой тропинке из белых лепестков, пока не наткнулась на кованую железную лестницу, ведущую к двери, которую она раньше не замечала. Она поднялась по ней и оказалась в незнакомом коридоре.

Последний лепесток ждал ее прямо перед закрытой дверью на вершине другой лестницы. Эмберлин остановилась, чтобы перевести дыхание; ее бедра болели от напряжения, вызванного столь высоким подъемом.

Немного передохнув, она выпрямилась, открыла дверь и шагнула в темноту ночи.

Небо, странно окрашенное в мрачный розовый цвет, заполоняли пухлые снежные облака, которые полностью скрывали луну и ее пронзительный свет. Вокруг густо кружились снежинки. Осознав, что находится на крыше Театра Пламени, Эмберлин громко ахнула. Ледяной ветер хлестнул ее по лицу, и кровь тут же прилила к щекам. Носки ее туфель утопали в толстом слое уже выпавшего снега.

– Ты добралась.

При звуке его голоса сердце Эмберлин затрепетало. Она обернулась и, увидев на выступе крыши Этьена, широко улыбнулась ему. Его улыбка, казалось, осветила весь мир. Похожая на иглу башня Фиера возвышалась у него за спиной, словно безмолвное чудовище, вынырнувшее из туманного океана.

Он вертел в руках белую розу, а его окружал яркий снег, который без прямых лучей света казался очень плотным. Эмберлин никогда еще не видела Этьена так отчетливо, и от этого зрелища у нее перехватило дыхание. Он не сводил с ее лица пристального взгляда, скользил по губам, словно касаясь их большим пальцем. Эмберлин рассмеялась, и этот звук застал ее врасплох. Она уже забыла, как звучит смех.

– Где, скажи на милость, ты достал эти розы?

Улыбка Этьена стала еще шире, а глаза озорно заблестели, и он поднес цветок к носу.

– Скажем так, мадемуазель Фурнье очень удивится, обнаружив, что букет ее любимых роз несколько обнищал.

Эмберлин снова рассмеялась и зашагала по снегу. Ее льдисто-голубое бальное платье волочилось следом, снежинки прилипали к ресницам, а щеки щипало от холода. Этьен протянул руку и помог ей забраться на выступ рядом с ним. Она стояла на вершине мира, прямо на краю Парлиции, которая медленно утопала в белоснежном покрове.

Этьен приобнял ее за талию, чтобы помочь сохранить равновесие, и от его прикосновения у Эмберлин защемило в груди, а в животе разлилось приятное тепло. Мыски ее туфель зависли над улицей, распростертой далеко внизу. Ледяной ветер трепал ее волосы и лишал дыхания. Она схватилась за голову горгульи, чтобы не упасть, и ее рука мгновенно онемела от ледяного камня. Но она была слишком занята разглядыванием сверкающих жемчужно-белых улиц Парлиции, чтобы заострить на этом внимание.

Электрический свет и мерцающие свечи в окнах озаряли даже самые дальние уголки домов, погруженных в темноту. Тихие звуки музыки, доносившиеся с бала далеко внизу, разносились в ночи. Словно колыбельная, убаюкивающая город перед сном.

Скрытые тенями пары прогуливались по улочкам, держась за руки, смеясь и двигаясь сквозь снегопад подобно призракам. В отдаленном здании молодая женщина расчесывала волосы при свечах, а потом кто-то подошел к ней сзади и поцеловал в макушку.

– Ух ты, – выдохнула Эмберлин, и голос окутал ее словно густым туманом. – Это прекрасно!

Этьен крепче обнял ее и уткнулся подбородком в ложбинку между ее ключицей и шеей. Его теплое дыхание защекотало кожу, и Эмберлин с трудом подавила дрожь. Дрожь, с которой она все же не смогла справиться, когда Этьен скользнул кончиками пальцев по ее затылку, обвел ими ушную раковину и воткнул розу, которую держал в руках, ей в волосы.

– Я хотел, чтобы ты тоже это увидела, – сказал он. – Я прихожу сюда, когда луна скрывается за горизонтом, а меня переполняет жалость к самому себе.

Эмберлин фыркнула, и он, рассмеявшись в ответ, легонько пихнул ее.

– Мне нравится напоминать себе, насколько этот город бесконечен. Как велик мир за его пределами. Я – всего лишь маленький кусочек огромной головоломки. – Этьен глубоко вздохнул. – На самом деле меня это успокаивает. Знать, что мир продолжит вращаться, даже когда меня не станет. Что каким-то образом, в конце концов, все будет хорошо, даже если я уже не смогу это увидеть. У всех и вся есть своя история, которую нужно пережить. И я очень благодарен, что вообще прожил свою собственную.

От его слов у Эмберлин в животе поселилась странная тяжесть. Ощущение бесконечной завершенности. Чего-то непостижимого, глубокого и вечного.

– И я рад, что встретил тебя, возможно, в последних главах своей жизни. – Его голос понизился до шепота.

Сердце Эмберлин сжалось, когда Этьен выпустил ее из объятий и повернул лицом к себе. Эмберлин посмотрела в его пылающие глаза. Их дыхание сплелось и вместе затанцевало в холодном воздухе. Ему на переносицу упал одинокий темный локон, и она протянула руку, чтобы убрать его.

– Может, эти главы вовсе и не последние, – хрипло произнесла она.

– Ты потанцуешь со мной, Эмберлин? – спросил он, и его дыхание коснулось ее щеки.

– Что? – Ее желудок сжался, и мир вокруг закружился, словно в замедленной съемке.

– Потанцуй со мной. – Губы Этьена растянулись в полуулыбке, когда звуки бала разнеслись в обжигающе холодном воздухе. – Я не могу перестать думать о том, что ты сказала прошлой ночью. Что у тебя украли всю любовь к танцам. Что ты потеряна из-за него. – Последнее слово он практически выплюнул и покачал головой. Потом опустил взгляд и поиграл с ее пальцами. – Ты была рождена для танцев. На них ты строила свои мечты еще до того, как у тебя отняли выбор. Как и я, ты просто такая, какая есть, и никто никогда не сможет это отнять у тебя.

Эмберлин открыла рот, чтобы ответить, но Этьен снова перебил ее:

– Мы не знаем, что случится после заключительного шоу. Доживет ли кто-то из нас до следующего восхода солнца, – а я надеюсь, что ты доживешь. Но перед этим я… я хочу убедиться на всякий случай, что ты сможешь потанцевать в последний раз. Настоящая ты. Как Эмберлин. А не как чья-то марионетка.

Эмберлин проглотила огромный ком, вставший в горле. Снежинки все продолжали падать вокруг нее. Внезапно она ощутила слабость в конечностях, как будто выпила еще один бокал шампанского. Сильное желание, которое она признавала, но прятала глубоко-глубоко в себе, только усилилось. Дыхание срывалось судорожными вдохами, а холод словно лишил ее голоса.

– Не уверена, что помню, как танцевать, – наконец призналась она тихим шепотом. В конце концов, именно Малкольм управлял каждым ее движением.

Этьен отступил от нее. Он осторожно, с безупречной грацией, балансировал на выступе крыши, с одной стороны которой был отвесный склон, ведущий прямо на заснеженную улицу далеко внизу. Он стоял в идеальной позе танцора, готового начать свое выступление. Позади него висели тяжелые серые облака.

– Ты почувствуешь это всем своим существом, – прошептал он, протягивая руку. – Танец живет в тебе. Так было всегда.

Эмберлин заколебалась. Она нервно посмотрела на его протянутую руку. Этьен не отрывал от нее взгляда. Дрожа от холода и беспокойства, она все-таки шагнула к Этьену и вложила свою ладонь в его.

Марионетка и юноша из пыли и дыма танцевали на выступе крыши, оставляя нежные следы на снегу. Они сплетались телами, наклонялись и расходились друг от друга. Эмберлин почти не чувствовала холода – ее охватило чистое блаженство, когда она сделала пируэт, крепко держа Этьена за руку. Рокот оркестра под их ногами наполнял воздух прекрасной симфонией, словно написанной специально для них.

Воспоминание о танце с тенью Этьена растворилось в безудержной радости от того, что сейчас ее в крепких объятиях держал настоящий Этьен.

Ее тело снова принадлежало ей. Каждый шаг – выбранный, желанный, обдуманный. Вместе с Этьеном она поднималась на высоты, каких не достигала уже много лет. Ее сердце открылось, а лед внутри растаял, несмотря на холодный ветер, и превратился в ревущий бесконечный океан. Неудержимая и громкая, она была силой, с которой приходилось считаться.

Она снова стала Эмберлин.

Когда песня закончилась, Этьен отступил назад и низко поклонился, смахивая краем плаща снег, скопившийся на выступе, на котором они стояли. Эмберлин с раскрасневшимися от волнения щеками присела в реверансе.

– Видишь? – тихо произнес Этьен, нарушая глухую тишину этого заснеженного мира. – Ты никогда по-настоящему себя не теряла. Малкольм никогда не сможет отнять ее у тебя.

Эмберлин кивнула, и в уголках ее глаз собрались слезы. Но затем она увидела еще одну розу, воткнутую в его петлицу. Внезапно к ней вернулись воспоминания, похороненные в суматохе прожитых дней, и она нахмурилась. Вокруг них снова поднялся ветер.

– Этьен, – тихо произнесла она. – Я должна спросить. Этот цветок. Это ты оставил его на моей кровати той ночью… ночью, когда…

Эмберлин не смогла закончить предложение, но это и не требовалось. Этьен точно знал, что она пыталась сказать. Его улыбка исчезла, и он кивнул.

– Я знаю, что этот мерзавец сделал с тобой. Той ночью я следил за ним, но к тому времени, как добрался до зеркала в твоей комнате… – Он сжал руки в кулаки и зажмурился. А когда снова открыл глаза, Эмберлин едва не задохнулась от ярости, которая бушевала в их глубине. От безграничного отчаяния, которое бурлило в них. – Он уже ушел, а ты выглядела такой… такой разбитой. Просто лежала без сна и ждала, когда все закончится. – Он разжал пальцы и взял ее ладонь. – В конце концов ты заснула, так что да, я уложил тебя в постель и приложил ко лбу холодный компресс. Немногим позже, когда ты проснулась и начала бродить по коридорам, ты почти поймала меня.

– Почему ты не позволил мне поймать тебя? – прошептала она.

– Не хотел напугать. Ты и так достаточно натерпелась той ночью, поэтому я оставил цветок на твоей подушке, чтобы дать понять, что ты не одинока. Что рядом с тобой кто-то есть, даже если ты его не видишь.

Маленькая горячая слезинка наконец скатилась по щеке Эмберлин. Этьен шагнул вперед, обхватил ладонями лицо Эмберлин и провел по скуле большим пальцем – твердым, но в то же время мягким. Внезапно он усмехнулся.

– Ты так настойчиво разыскивала меня той ночью. Хотя, полагаю, я сам виноват, что подобрался так близко. – Он расплылся в широкой, сияющей улыбке. – Но я ничего не мог с собой поделать, хотел быть еще ближе к тебе. Вел себя как дурак, но, в конце концов, я рад, что ты загнала меня в угол в том заброшенном подвале, размахивая подсвечником, как безумная.

Не удержавшись, Эмберлин откинула голову назад и громко рассмеялась. Глаза Этьена загорелись.

– Я думала, ты невыносим, – призналась она.

– А я думал, что невыносима ты, – парировал Этьен, понизив голос.

Она смотрела в его сверкающие глаза, и сердце ее бешено колотилось о ребра. Запах пыли и дыма – его запах – окутывал их нежным облаком.

Его улыбка угасла. Улыбка Эмберлин исчезла следом, словно призрак, имитируя выражение лица Этьена. Его глаза цвета расплавленного металла прямо-таки светились, пока он медленно блуждал ими по шее Эмберлин, по ее губам. Она ощущала его взгляд, точно как физические прикосновения, и кожу ее покалывало от наслаждения в тех местах, где он касался ее. И, боже, она хотела, чтобы он прикоснулся к ней. По-настоящему прикоснулся.

Казалось, он прочел желание в ее глазах. Прочел и понял его.

В тот же миг его губы коснулись ее, словно отвечая на вопрос, который она оставила невысказанным и позволила повиснуть в воздухе между ними. Поцелуй сначала был робкий, но затем быстро превратился во всепоглощающий. Отчаянный. Ладонь Этьена на ее щеке напряглась, а второй рукой он обхватил ее затылок.

Эмберлин вздохнула, сильнее прильнув к его губам, и сердце ее вздрогнуло, словно хотело вырваться из груди навстречу его сердцу. Этьен спустил руку с ее щеки на шею и мягко сжал ее. Прижал Эмберлин к себе, стирая все иллюзии о пространстве, которое все еще существовало между ними.

Но Эмберлин этого все равно было недостаточно. Ни на мгновение не прерывая поцелуя, она обвила его шею руками и притянула ближе к себе. Его грудь прижалась к ее, и его тепло, невероятное и дразнящее, просочилось сквозь тонкий лиф платья. Она боялась, что растает рядом с ним подобно снежинке во время весенней оттепели, но Эмберлин была рада этой мысли, ведь это значило…

Внезапно Этьен отпрянул от нее.

– Мне так жаль, – прошептал он, задыхаясь. – Я… я не смог удержаться.

В животе у Эмберлин вспыхнул огонь.

– Я тоже не могу, – хрипло ответила она и в два быстрых шага сократила расстояние между ними.

Там, где раньше горел огонь, вспыхнуло настоящее инферно. Пыль и пламя сплелись воедино, чтобы погасить друг друга, вдохнуть новую жизнь. Они придвинулись ближе, их губы двигались в одном восхитительном ритме, смакуя вкус и отчаянно изучая друг друга, а руки жадно шарили по изгибам чужих тел. Эмберлин нащупала ладонями его твердые мускулы, Этьен коснулся проклятых завязок на лифе, которые так и молили распустить их. От одной лишь мысли об этом у Эмберлин по коже пробежала дрожь.

Наконец, они разорвали поцелуй. Эмберлин не была уверена, кто из них пошевелился первым, но они не отстранились далеко друг от друга. Этьен прижался лбом к ее лбу. Грудь каждого тяжело вздымалась при вдохе. Они снова глотнули реального мира, после того как, казалось, целую вечность провели среди созданного ими самими.

Эмберлин покачала головой и разомкнула губы, словно собираясь заговорить, но голос ее не послушался. Они просто смотрели друг на друга, внезапно смутившись, и медленно выпутывались из объятий.

Эмберлин прочистила горло, тряхнула головой, пытаясь избавиться от воспоминаний, и попробовала что-нибудь сказать – хотела отвлечься от того, как он смотрел на нее. Все что угодно, лишь бы не думать о его теплых губах, прижимавшихся к ее рту, о пальцах, которые всего несколько мгновений назад играли с завязками ее корсажа. Ее мысли невольно вернулись к тому моменту, когда она попросила Этьена развязать ленты на платье, чтобы снова начать дышать. Она вспомнила, как его пальцы касались ее кожи, пока он, затаив дыхание, помогал ей шнуровать костюм Фауста. Ее щеки покраснели еще сильнее при мысли об упущенных возможностях.

Этьен смотрел на ее губы так, словно хотел впитать их в себя.

– Ты сказал, что следил за ним той ночью, – наконец выдавила она. – Почему?

Его лицо сразу омрачилось, и Эмберлин пожалела, что не может взять вопрос обратно. Как раз в тот момент, когда она подумала, что он вообще не собирается отвечать, Этьен глубоко вздохнул.

– Я собирался убить его, – ответил он и увеличил между ними расстояние, будто это могло помочь ему отрешиться от своих же собственных слов. – Я хотел поджечь его комнату и запереть дверь, чтобы он страдал так же, как страдал я.

На этих словах Этьен опустил голову и сунул руку в карман брюк. Он вытащил оттуда коробок спичек и начал вертеть его в руках. Он снова поднял взгляд, и в его глазах вспыхнула ярость, направленная, однако, не на Эмберлин.

– Тогда я еще не встретил ни одной Марионетки. Не хотел. Не желал знать, чьими жизнями рискую. Но потом я увидел тебя и… и… просто не смог… Ты была… ты была такой настоящей, живой. Я не мог причинить тебе боль, лишь бы удовлетворить свое желание сбежать из собственного тела. – Эмберлин шагнула к нему навстречу, но резко остановилась, когда Этьен попятился от нее, опустив подбородок со стыда. – Так что вместо этого я просто наблюдал за тобой, пытаясь решить, что делать, стоит ли мне вообще заговорить с тобой. – Он покачал головой. – Но, как я уже сказал, ты загнала меня в угол, а остальное уже история.

Эмберлин печально улыбнулась. Этьен не стал убивать Малкольма, зная, что с ней, с ее сестрами может случиться что-то плохое. После долгих лет существования в виде создания из теней – одинокого и блуждающего по темным коридорам театра – он пожертвовал свободой, чтобы дать ей и ее сестрам возможность самим решить свою судьбу.

Мелодия оркестра вновь разлетелась по улицам Парлиции. Эмберлин встретилась взглядом с Этьеном, сверкающим сквозь пелену снега. Он снова убрал спички в карман и протянул ей ладонь.

– Потанцуем, мадемуазель? – спросил он. На этот раз Эмберлин приняла его предложение без страха. Она почувствовала жар его тела, когда он снова прижал ее к себе, крепко обхватив обеими руками, и они начали раскачиваться в такт меланхоличной мелодии. Эмберлин ни на мгновение не отводила от него взгляда и надеялась, что они никогда не расстанутся.

Куда он пойдет, когда все закончится? Продолжит ли жить так, будто никогда и не прекращал, или же начнет все заново? Сможет ли она убедить его пойти с ней, куда бы она ни направилась? Или то была несбыточная мечта, порожденная ее безнадежной верой в то, что их связь, их… общая судьба значат больше, чем есть на самом деле?

Или, быть может, когда все закончится, они смогут вместе возродить свои мечты?

– Что ты будешь делать? – прошептала она, когда ночь вокруг них сгустилась еще больше. – После того как освободишься.

Этьен нахмурился, глядя на нее сверху вниз, словно не понял вопроса.

– Куда ты пойдешь? – попыталась Эмберлин снова.

Он опустил взгляд, глубоко вздохнул, и его плечи опустились.

– Эмберлин…

– Ты мог бы пойти со мной? – предложила она, и в животе у нее все сжалось, борясь с надеждой, вспыхнувшей в сердце. Но в глазах Этьена отразилась печаль. – Нет, – пробормотала она. – Не говори этого. Пожалуйста, не надо.

– Поверь мне, Эмберлин, я бы ни за что не отказался. Правда. Но я… сомневаюсь, что переживу все это. Малкольм… мое тело… До того, как ты рассказала мне о тени – о моей тени, – я надеялся лишь получить освобождение после его смерти. Если каким-нибудь образом не верну свою тень, то не знаю, как смогу существовать. Честно говоря, я не знаю, что будет дальше. – Этьен снова покачал головой, и сердце Эмберлин сжалось. – Но я готов, если этому суждено случиться.

– Но… – медленно начала Эмберлин. – Что, если?.. Что, если ты все-таки выживешь?

Этьен с любопытством посмотрел на нее сверху вниз. Эмберлин никогда не отличалась оптимизмом, это очевидно. Но в тот момент оптимизм был единственным, чему она позволила в себе окрепнуть. Беспомощно надеясь, что все сложится именно так, как они хотели.

Этьен прижал руку Эмберлин к своей груди и склонился к ней еще ближе. Эмберлин подняла голову и встретилась с ним взглядом, улыбаясь ощущению сердцебиения под ладонью. Она закрыла глаза, когда он нежно поцеловал ее в кончик носа.

– Тогда, разумеется, я пойду с тобой, – пробормотал Этьен, прижимаясь губами к ее лбу. – Думаю, нет смысла притворяться, что я не весь твой, Эмберлин. С самой первой встречи ты полностью покорила меня. Так что, решишь ли ты вернуться на сцену или мы отправимся в горы, как и договаривались, я всегда буду рядом. Если ты примешь меня…

Эмберлин улыбнулась, и на глаза навернулись слезы.

– Я тоже вся твоя, Этьен, – сказала она, уткнувшись ему в шею. – Конечно, я приму тебя.

Он крепче сжал ее ладонь, прижатую к груди, и биение его сердца на мгновение замедлилось, словно отзываясь на слова Эмберлин. Она почувствовала, как его губы растянулись в улыбке, и поняла, что он сияет так же, как и она. Что они оба горят жгучей надеждой, которая могла бы расплавить весь город под их ногами.

– Пока этого достаточно. Тебя достаточно. Мы танцуем здесь, потому что хотим. Потому что можем. Еще одно прекрасное мгновение в копилку воспоминаний.

Эмберлин кивнула, проглатывая комок в горле. Слезы обожгли ей глаза. Она прижалась головой к груди Этьена, и он крепко обнял ее. Она слушала биение его живого сердца и вдыхала его запах теней и мрака.

Его пульс бился так часто. Так сильно. Как он мог не пережить Малкольма и его проклятие? Эмберлин знала, что не следует пускать подобные мысли в голову, что там и без того крутилось слишком много «может быть» и «что, если», ответы на которые она не могла даже предвидеть, но все равно была не в силах остановиться.

Она позволила себе представить, как тень Этьена снова соединяется с ним, снова делает его цельным. Тогда ему больше не придется быть существом, сотканным из тьмы и мрака.

Этьен мог бы жить.

Они могли бы уехать из Парлиции и отправиться в горы вместе, черт возьми. Или, возможно, остаться здесь, оставить свой след в этом мире или завоевать его, не позволяя случившемуся сокрушать их сердца. Возможно, ей больше не придется убегать. Она могла бы победить чудовище, терзавшее ее сердце и душу, вместо того чтобы пытаться убежать от него.

Они бы целыми днями лакомились деликатесами в кондитерских лавках, по ночам бродили по улицам, взявшись за руки, потому что могли, а не должны были, а звезды следили бы за каждым их шагом.

Она совсем недолго знала его, настоящего Этьена, который сейчас покачивался с ней под доносившуюся из бального зала мелодию. Но ей казалось, что прошла целая жизнь. Словно они – два создания из тьмы и гнева, склеившие раны в своих сердцах, которые мир разорвал на части, сведенные вместе невидимыми нитями судьбы, как будто им всегда было суждено встретиться. Как будто им всегда было суждено столкнуться.

Она знала о нем все, что ей нужно было знать, и в то же время не знала совсем ничего – восхитительные секреты и причуды, которые она могла разгадать за эти годы. Возможности, которые у них могли бы быть, которые они могли исследовать вместе, заставляли ее сердце петь от желания. От чистого, необузданного желания.

Если бы только он пережил Малкольма и его проклятие.

Если бы только они оба пережили Малкольма и его проклятие.

Эмберлин еще раз окинула взглядом крыши Парлиции и снежинки, которые, казалось, танцевали под музыку из бального зала театра.

Она была готова. Что бы ни случилось, они все будут готовы.

Она закрыла глаза и позволила себе отдаться танцу.