Он пришел в полночь. Взял ее за руку и забрал с собой в темноту.

Призрак вел Марионетку по самым темным закоулкам театра, а она рассказывала ему о своих планах и планах своих сестер. Запах пыли и дыма, тьма и прохладный воздух, которого никогда не касалось солнце, подарили Эмберлин утешение и окутали ее домашним теплом.

Она обрела нечто похожее на умиротворение в своем решительном сердце, путешествуя с таинственным юношей, хотя это было очень рискованно.

Конец для всех них был уже близок. Скоро они освободятся, так или иначе. Эмберлин не знала, что случится в момент смерти, – никогда по-настоящему не верила в загробную жизнь. Однако холодная пустота, в которой не было ничего, казалась гораздо привлекательнее, чем оставаться здесь, рядом с Кукловодом. Кроме того, ее понимание законов реального мира уже подверглось серьезному испытанию. В глубине души она надеялась, что ошибается. Что там, за пределами человеческого понимания, находится что-то большее. Тихое место среди бесконечности, где она могла бы просто отдохнуть.

– Мы решили подождать до послезавтра. До заключительного представления. – Голос Эмберлин прорезал темноту. Она не видела Этьена, но зато почувствовала, как он пошевелился возле нее.

Этьен увлек ее еще глубже в театр, чем когда-либо прежде. Пока он водил ее по новым, тайным местам в Театре Пламени, Эмберлин слепо следовала за ним – давно научилась доверять этому порождению тьмы. Она знала, что он не собьет ее с истинного пути, и поэтому охотно вкладывала свою руку в его, страстно желая ощутить утешение, которое приносят его прикосновения. Он, в свою очередь, крепко сжимал ее руку, как будто чувствовал то же самое. Как будто они всегда были созданы друг для друга.

Они сидели, согнувшись, в техническом помещении где-то наверху театра и смотрели на огромное темное фойе через маленькое окошко, затянутое паутиной. Эмберлин хотелось спать, ее руки и ноги болели, но это была приятная усталость. Она не хотела, чтобы эта ночь заканчивалась. Если свобода будет стоить ей жизни, она хотела запечатлеть как можно больше таких моментов и сохранить их в памяти.

– Разумно ли ждать? – спросил Этьен, прерывисто дыша. – Почему бы просто не сделать это сегодня вечером? Почему не сейчас? Или даже завтра, если вам нужно время подготовиться?

Эмберлин покачала головой.

– Нет, я не позволю ненависти затуманить мои суждения. Нам нужно быть благоразумными. Если подождем, то сможем исчезнуть незаметно. Все подумают, что мы просто покинули труппу после закрытия шоу, как он сказал всем в прошлый раз. Если же уйдем раньше или не явимся на последнее представление, билеты на которое уже распроданы, то вызовем подозрения. Кроме того, завтра мадемуазель Фурнье устраивает еще один бал, чтобы отпраздновать наш успех перед финалом. Вся Парлиция заметит, если что-то пойдет не так.

Этьен неловко поерзал. Эмберлин наблюдала за ним в слабом свете, проникавшем в их уголок.

– О, чудесно. Еще одна ночь смеха и бессмысленной болтовни в этом проклятом театре. – Он покачал головой. Услышав его тон, Эмберлин не сдержала ухмылки. – А как же Габриэль? Она может в любой момент рассказать Малкольму, что ты сделала, – и какие у тебя шансы будут тогда?

– Я надеюсь, она понимает, насколько глупо рисковать и рассказывать кому-то о случившемся, особенно когда я угрожала погубить ее. Кроме того, полагаю, если бы она собиралась что-то сказать, то уже сделала бы это. Малкольм ничего не упоминал, только спросил у меня, как прошел разговор, – ответила Эмберлин.

Они обсудили каждый аспект плана, к примеру, кто где будет находиться. Кто что будет делать. Разумеется, они обсуждали возможность убить его раньше и просто оставить тело в постели, а на следующее утро, когда обнаружат труп их любимого Кукловода, изобразить неведение, даже истерику. Но независимо от их актерского мастерства, Эмберлин была уверена, что они станут первыми подозреваемыми. Люди с меньшей вероятностью обвинили бы их, если бы решили, что он и его труппа просто ушли, без скандала. Они и так планировали зайти очень далеко, поэтому не стоило рисковать жизнями, которые они вернули себе, и оказываться запертыми за решеткой.

– А что насчет Алейды?

Эмберлин застыла, и ее сердце быстро заколотилось в груди.

– Алейда не… она нездорова, но думает, что справится. Сможет выстоять ради остальных.

Эмберлин ненавидела это. Знай она, что все легко сойдет им с рук, то убила бы его сегодня же вечером – хотя бы для того, чтобы у Алейды не истекло время. Но расследование убийства и нескольких пропавших девушек будет скрыть нелегко.

Она и помыслить не могла, сколько храбрости было в Алейде, чтобы настоять на отсрочке ради блага своих сестер, хотя это грозило ей смертью.

– Не волнуйся, Этьен. Мы уже все подробно обсудили.

Прошлым вечером в гримерной они вместе приняли решение, и сестры стали для Эмберлин еще большими союзницами, чем когда-либо прежде. Между ними установилась крепкая связь, основанная на доверии и решимости, которые, казалось, заставили даже тени вокруг них рассеяться. Эмберлин наслаждалась вновь возникшей связью, и, как ей казалось, Алейда тоже. Сегодня днем подруга выглядела так, словно на несколько шагов отступила от порога смерти, а ее лицо посветлело. Это вселило в Эмберлин уверенность, что Алейда говорит правду: она доведет их дело до самого конца. И конец этот был близок.

– На тот случай, если не сможем ждать заключительного вечера – например, Малкольм узнает, что я сделала, или состояние Алейды ухудшится, – мы все условились сделать то, что должны, независимо от общественных последствий, – продолжила Эмберлин. – Стоит рискнуть, если у нас не будет другого выбора.

Грейс стащила с кухни ножи и раздала их остальным, в том числе и Эмберлин, чтобы в нужный момент вонзить их в шею Малкольма. Розалин нашла в пыльном углу подмостков моток веревки, который прятала под подолом платья. Если Малкольм узнает, что замышляет одна из них, то раскроет их план целиком, поэтому они должны были быть готовы напасть на него в любую секунду. Если кто-то из них растеряется хоть на мгновение, то он сможет помешать им, потянув за нити проклятия, и остановить их так же, как своих первых Марионеток. Вот почему они должны подготовиться как можно лучше. А если они не успеют скрыться до начала расследования преступления? Что ж… Эмберлин готова была взять вину на себя.

– Если мы воплотим план в день финального шоу, это устранит множество потенциальных сложностей, поэтому нужно успеть все подготовить, – закончила Эмберлин. Ее слова звучали уверенно, хотя внутри все переворачивалось.

Этьен мгновение молчал. Эмберлин даже испугалась, что он вообще не собирается продолжать их разговор, но потом он все же издал вздох, который прошелестел по ее волосам и вызвал мурашки по спине.

– Понятно. Могу ли я чем-нибудь помочь?

Эмберлин улыбнулась.

– Жди в тени, когда все начнется. Будь рядом с нами. Но в остальном – нет. И давай больше не будем говорить об этом. Не хочу провести всю сегодняшнюю ночь беспокоясь.

– Согласен. От этих мыслей я чувствую себя… – Он взмахнул рукой, но Эмберлин разглядела в темноте только ее очертания.

– Отвратительно? Ужасно? Обреченно?

– Что-то вроде того, – усмехнулся Этьен, подтолкнув ее плечом, отчего у нее неожиданно екнуло сердце.

Он дал ей так много. Надежду. Шанс. Возможность добиться большего.

Страх, терзавший ее сердце при первой их встрече, давно сменился признательностью. Благоговением.

Невероятной радостью от того, что судьба свела его с ней.

Этьен взял ее за руку, и Эмберлин почувствовала прилив тепла, которому старалась не давать затронуть свое сердце.

– Пойдем, – сказал он. – Хочу кое-что тебе показать.

Эмберлин снова позволила ему вести. Сначала они ползли на коленях, чтобы выбраться с технического этажа, затем шли по пыльным, заброшенным коридорам, где не было ничего, кроме сотканных из теней предметов, а пыль клубилась в углах, словно гниющая сахарная вата. Этьен непринужденно вел ее по потайным проходам, пока они не добрались до места назначения – по-видимому, в давно заброшенный чердак. Он открыл крайний люк, помог Эмберлин спуститься по веревочной лестнице, а потом присоединился к ней на подвесной деревянной платформе, которая покачивалась под ногами.

Шагнув вперед, Эмберлин вцепилась руками в канатное заграждение, удерживающее ее от падения, и уставилась на сцену внизу. Они находились в зрительном зале. Сцена была наполовину освещена слабым электрическим светом, который не выключали всю ночь. Она напоминала разверзшуюся прямо под ними чернильно-черную дыру, а отсутствие какой-либо активности пугало. Эмберлин вздрогнула, когда Этьен подошел ближе, и у нее внезапно закружилась голова.

– Эй, спокойно.

Когда мир у нее перед глазами накренился, Этьен обхватил ее за талию и крепко прижал к себе. Жар его кожи обжег ее сквозь ткань лифа. Вращающийся мир остановился, быстро сменившись новыми ощущениями: сердце затрепетало, а внизу живота разлилось тепло, покалывающее каждую косточку. Эмберлин слегка повернула голову и обнаружила, что Этьен смотрит на нее пылающими глазами. Жар его дыхания касался ее губ.

Ее тело задрожало от удовольствия, а по шее побежали мурашки. Тихий голосок внутри нее велел отвернуться, но она этого не сделала. Лишь продолжала наклонять к нему голову, наслаждаясь восхитительным ощущением его дыхания на коже. Не задумываясь над своими действиями, Эмберлин облизнула губы, увлажняя их. Она вдруг увидела, как он невольно прикусил нижнюю губу.

Она резко отвернулась, внезапно покраснев. Но теплое дыхание Этьена, опалявшее ее щеку, подсказало, что он не отвернулся. Он по-прежнему пристально смотрел на нее, изучая ее нос в профиль, линию подбородка и губы.

– Ты стоял здесь, – прошептала Эмберлин. Больше всего на свете ей хотелось отвлечься от его близости. Этьен так и не убрал руку, которой обнимал ее за талию, и у Эмберлин почти закружилась голова от… чего? Желания? Возбуждения? Она не была уверена. Никогда в ее жизни, пока она была Марионеткой, парень не прикасался к ней подобным образом, не оказывал такого внимания, которое заставляло бы сердце учащенно биться, а не выходить из себя. Во всяком случае, если не считать того момента, когда он помогал ей с завязками платья и дразняще провел пальцами по ее спине.

Эмберлин была уверена, что ничто не способно вызвать в ее теле такого отклика, как прикосновение Этьена. Будь на его месте кто-то другой, она бы просто отмахнулась, как от назойливой мухи. Но сейчас все ощущалось совершенно иначе. Между ними было нечто… большее. Как будто так и должно было быть. Как будто связь с его танцующей тенью была лишь прелюдией к тому, что ждало ее все это время, – или знаком судьбы, которая подталкивала ее вперед. Намеком на парня, который успокоил ее сердце и дал ей почувствовать себя как дома, который ждал, чтобы увлечь ее в неосвещенные пространства, где она нашла свое место, где они были связаны нитями, которые не контролировали, а манили. Ниточкой, за которой Эмберлин могла следовать по своему выбору и делала это охотно.

Она знала, что расцветает в его присутствии, как и Этьен в ее. И, возможно, она и не хотела прекращать.

– Ты наблюдал, как я танцую. Я всегда чувствовала, когда ты был рядом. Как будто мы связаны друг с другом.

Эмберлин услышала улыбку в низком, с придыханием, голосе Этьена, когда тот заговорил. Мысль о какой-то непостижимой связи не давала Эмберлин покоя, она приходила к ней в голову снова и снова.

– Каждый раз, когда ты меня ловила, я чувствовал себя ужасным призраком. Все эти годы я скитался в одиночестве, а потом появляешься ты и…

Эмберлин не сдержала улыбку, расплывшуюся у нее на губах. Она изучала зиявшую внизу сцену, но теперь ее голову кружила вовсе не высота, а успокаивающие прикосновения Этьена.

– И разрушаю твой таинственный облик?

– Что-то вроде того, – повторил Этьен и снова усмехнулся. Когда его смех затих, между ними воцарилось уютное молчание, в котором таилось что-то еще. Эмберлин сосредоточилась на его ладони, лежащей на бедре.

Ох уж эта рука…

– Как думаешь, ты будешь танцевать снова? – внезапно спросил Этьен. От звука его голоса у Эмберлин защекотало под ключицами, а по спине пробежала дрожь.

– Хм? – спросила она, все еще сбитая с толку его крепкими объятиями.

– Если выживешь. Ты будешь танцевать снова?

Эмберлин чуть не отшатнулась, и ее живот сжался. Она уставилась на сцену, прикусив губу.

– Я… не особо задумывалась о том, что буду делать после – разве что уеду отсюда как можно дальше. Я так сосредоточилась на побеге, что даже не рассматривала вариант, что у нас может все получиться. И я не знаю, как долго мои сестры смогут держаться вместе, если вообще смогут. – Эмберлин не задумывалась об этом, пока слова не сорвались с губ, сопровождаемые болезненной пульсацией в груди. – Я просто представляю, как исследую мир и совершаю глупости, от которых Малкольм всегда предостерегал меня. Купаюсь в океане. Стою под снегопадом только для того, чтобы попробовать снежинки на вкус. Еду на поезде в то место, которое выбрала сама. Но танцевать?

Эмберлин покачала головой. Прошло много времени с тех пор, как она танцевала в последний раз. С тех пор, как выходила на сцену по доброй воле. Она даже не была уверена, почувствует ли снова ту радость, которая наполняла ее, когда она кружилась только для себя одной и ни для кого больше. Она не знала, сможет ли страсть, которая когда-то воспламеняла ее душу, разгореться вновь, словно тлеющий уголек. Ее сердце слишком очерствело. Слишком заледенело, чтобы когда-либо растаять. Возвращение на сцену по собственному желанию было подобно осознанию того, что лучшая подруга превратилась в незнакомку, на которую слишком больно даже смотреть, не говоря уже о том, чтобы обнять.

– Не думаю, что буду снова танцевать, – наконец призналась она. Эмберлин почувствовала, как Этьен пошевелился, и его пальцы на лифе чуть-чуть сдвинулись.

– Нет? – спросил он с удивлением в голосе. – Разве это не все, чего ты когда-либо хотела – снова танцевать, будучи самой собой?

Эмберлин грустно улыбнулась. Хотя большинство ее воспоминаний о жизни до Малкольма полностью стерлись, она помнила сцену. Правда, воспоминания о ней были окутаны густым шелестящим туманом, который угрожал полностью поглотить ее, если она перестанет пытаться сохранить в них жизнь. Она помнила тот первый раз, когда смотрела театральное представление. Первый раз, когда стояла на сцене, глядя в, казалось бы, бесконечный зрительный зал, а ее сердце трепетало от восторга. Она ощутила эту радость в первозданном виде, прежде чем та была отравлена.

– Я сомневаюсь, что когда-нибудь все снова будет как прежде, – ответила Эмберлин глухим голосом. – Думаю, всю любовь к танцам у меня давно украли.

Этьен ничего не ответил, только переступил с ноги на ногу. Слова Эмберлин тяжелым грузом повисли между ними, окутали их обоих словно толстым плащом, который они и не пытались сбросить. Просто смирились с ним и уставились на пустой зрительный зал, пока платформа под ними мягко покачивалась.

– Я даже не знаю, смогу ли вспомнить, как научилась танцевать. Я столько всего забыла, – наконец прошептала Эмберлин, и горе сдавило горло. Она опустила голову и посмотрела на запястье. Наедине с Этьеном, в самых темных уголках театра, она чувствовала себя в достаточной безопасности, чтобы снова надеть браслет с выгравированным именем Флориса. Этьен наблюдал, как Эмберлин потирает его большим пальцем. – Я мало что помню. Как будто я была хороша с самого начала. Я просто… просто забыла эту часть себя. Помню лишь, как сильно мне нравилось танцевать, но не… не мое место там. Не то, что я могла делать, и даже не то, какими были мои таланты.

– Расскажи мне о браслете, – тихо попросил он, глядя, как она играет с ним.

Эмберлин сглотнула.

– Я почти ничего не знаю. На внутренней стороне выгравировано имя – Флориса. Не знаю, кто это и кем она была для меня. Но, наверное, я очень любила ее, раз взяла браслет с собой, когда присоединилась к труппе Малкольма. – Эмберлин вздохнула. – Надеюсь, однажды я смогу узнать, кто она такая.

– Я тоже. – Этьен слегка сжал ее бедро, отчего по телу Эмберлин пробежал огонь, что никак не сочеталось с переполнявшей ее грудь грустью. – И, безусловно, ты была хороша, Эмберлин. Тот факт, что Малкольм был так заинтересован в тебе, доказывает это, даже если ты ничего не помнишь.

Эмберлин съежилась.

– Полагаю, так и есть.

– Если ты захочешь снова танцевать, когда будешь свободна, думаю, у тебя все получится. Ты покоришь мир, я уверен. – Он прошептал что-то еще на своем родном языке.

На губах Эмберлин невольно появилась улыбка.

– Ты прав. Я невероятна.

Этьен издал смешок, и она улыбнулась еще шире.

– Значит, ты это понимаешь? – спросил он.

– Кажется, я нахожу свои любимые слова то тут, то там. – Она дразняще толкнула его локтем.

– Итак, чем бы ты хотела заниматься, если не танцами? – спросил Этьен, когда его смех утих.

Эмберлин покачала головой.

– Бог свидетель. Вокруг столько возможностей. Столько путей, по которым можно идти. Может быть… я не знаю, поработать с животными? Джиа постоянно говорит, что хочет открыть приют для собак. Возможно, я могла бы заняться чем-то похожим.

– Я легко могу представить тебя пастушкой коз.

Услышав слова Этьена, Эмберлин возмущенно фыркнула:

– Пастушка коз? Извини? Я что, похожа на пастушку коз?

Дерзкая улыбка Этьена сверкнула в темноте.

– Я просто имел в виду, что ты могла бы заняться чем-то на свежем воздухе. В месте, где ты будешь изо дня в день дышать свежим горным воздухом. И никаких больше пыльных коридоров, если не захочешь. Только падающий снег и родниковая вода, дикий ветер, который треплет волосы. Камин, возле которого можно посидеть и выпить чашечку чая после тяжелого рабочего дня.

Эмберлин склонила голову набок.

– На самом деле, звучит замечательно.

Этьен коснулся пальцами ее щеки, и все мысли улетучились из головы Эмберлин. У нее перехватило дыхание. Она не осмеливалась повернуться и посмотреть на него, опасаясь того, что сможет увидеть.

– Я вижу тебя в каком-нибудь изысканном месте, залитом солнечным светом, – сказал он низким и манящим голосом. – Счастливой и беззаботной, словно тебе подвластны закат и восход солнца, и целый огромный мир, в котором ты можешь жить. Ты заслуживаешь этого.

Эмберлин сглотнула, борясь с внезапным желанием расплакаться. Слезы внезапно защипали веки. Она и представить себе не могла настолько прекрасные вещи. Но вот появился Этьен и вселил надежду в ее сердце, смотрел на нее так, словно она была чудом, а он – свидетелем, пораженным самим ее существованием.

– А что насчет тебя? – удалось прохрипеть ей.

– Хм? – спросил Этьен.

Наконец, Эмберлин повернулась и посмотрела на него. У нее перехватило дыхание, когда она поняла, что он изучает ее улыбку, а его пальцы все еще неуверенно поглаживают изгиб ее щеки.

– Ты бы начал танцевать снова, если бы мог?

Он пожал плечами и, к большому разочарованию Эмберлин, медленно опустил руку.

– Не знаю. Хотя я понимаю, что ты имеешь в виду. Иногда мне кажется, что… я слишком долго был заточен, слишком долго не знал свободы. За последние несколько лет много всего изменилось. Я изменился.

Они оба молчали, погрузившись каждый в свои мысли. Им было так уютно и хорошо рядом друг с другом, но в то же время между ними витало напряжение. Спустя, казалось бы, целую вечность Этьен убрал руку с ее талии и нежно сжал ее ладонь.

– Пойдем, – сказал он. – Давай отведем тебя обратно. Уже поздно.

Взявшись за руки, они вместе вернулись в мир живых. Марионетка и существо из пыли и дыма. Он подвел ее к выдвижному зеркалу. Лунный свет проникал в окно, и Этьен держался в темноте, ожидая, когда Эмберлин войдет в свою комнату.

– Эмберлин, – позвал он. Она повернулась к нему лицом, и в серебристом свете лампы ее глаза заблестели. – Уходи завтра с бала, когда часы пробьют девять. Возвращайся в свою комнату. Я хочу отвести тебя кое-куда.

Сердце Эмберлин сжалось. Она кивнула.

– Так и сделаю, – сказала она, глядя, как зеркало встает на место.

В этот момент она испытала странное чувство, что все изменилось.

Она не просто расцветала в его присутствии. Она пала под его очарованием.