Эмберлин ворвалась в гримерную, напугав Марионеток, которые уже собирались уходить, и остановив их на полпути. Они уставились на нее с озадаченным выражением на лицах, покрасневших после снятия грима.

Через мгновение тишины Алейда бросилась вперед, дрожа от напряжения.

– Эмберлин? В чем дело? – Она с беспокойством схватила Эмберлин за локти.

Оценив внешний вид подруги, Эмберлин сжала губы в тонкую линию. Без макияжа в глазах Алейды отчетливо виднелась усталость, белки́ окрасились в чернильный оттенок, а лицо и вовсе осунулось.

Эмберлин глубоко вздохнула и высвободилась из объятий Алейды, чтобы закрыть за собой дверь. Марионетки, затаив дыхание, наблюдали, как она протягивает руку и проворачивает ключ в замке. Даже Алейда молчала, пока Эмберлин запирала их всех внутри. Наконец, Грейс заговорила с нарочитой мягкостью:

– Что происходит? – спросила она.

– Пожалуйста, сядьте, – сказала Эмберлин, поворачиваясь к ним лицом. – Мне нужно вам кое-что рассказать.

Прислонившись спиной к двери, Эмберлин по очереди посмотрела каждой сестре в глаза. Они медленно, нерешительно расселись по местам, переглядываясь друг с другом в поисках поддержки. Ответов ни у кого из них не было. Запах душистой пудры ударил Эмберлин в нос, проник в сознание и словно повис мертвым грузом.

Марионетки сидели в напряженном молчании и ждали продолжения.

– Я… я буду с вами честной. Я взвалила на себя бремя, которое больше не могу нести в одиночку. Я знаю, что вы все знаете о моей неудавшейся попытке побега, когда мы только прибыли в Парлицию, но это не единственная причина, по которой я держалась так отстраненно. – Сестры одарили ее кривыми, но добрыми улыбками, и это помогло Эмберлин обрести уверенность в себе. – Пришло время рассказать вам, что происходит на самом деле.

Она нашла свой собственный стул и опустилась на него, потому что ноги подкашивались и больше не держали ее. Это была она.

Точка невозврата.

Эмберлин глубоко вздохнула и поведала им все.

Она рассказала им о своих планах побега с самого начала, о том, как долго к ним готовилась. Как попыталась сбежать и потерпела неудачу, и как Малкольм потом причинил ей невыносимую боль. Как в ту же ночь она решила совершить покушение на жизнь Малкольма.

Она рассказала им о том, как позже вошла в его спальню с твердым намерением убить, но ее остановил обитатель Театра Пламени, который знал об их проклятии больше, чем она могла себе представить. Рассказала им о Габриэль, о самой первой труппе Марионеток, об Эсме и Женевьеве и о том, что Малкольм сотворил с ними, когда узнал об их планах относительно его самого.

Закончив свою исповедь, Эмберлин обмякла на стуле, дыша так тяжело, словно убегала от чудовища. Она слышала сбившееся дыхание сестер, которые безмолвно смотрели на нее так, как будто она говорила на иностранном языке. Эмберлин уставилась в пол; ее тело пылало от стыда за то, что она призналась в том, как беспечно относилась к их жизням. Но ей стало легче.

– Здесь… есть о чем подумать, – наконец мягко произнесла Алейда, и от ее спокойного голоса воздух в гримерной, казалось, нагрелся. – Расскажи нам поподробнее об этом странном парне. Который, похоже, знает, кто мы такие на самом деле.

Эмберлин поежилась, тщательно обдумывая свои следующие слова.

– Этьен живет здесь, в театре. Он знал предыдущих Марионеток. Одна из них нашла в проклятии лазейку, которая позволила ей рассказать ему обо всем. Он пытался помочь им сбежать от Малкольма, но когда тот узнал об их сговоре убить его, то уничтожил их всех, включая Этьена. Выжил только он. Вроде как…

Розалин холодно перебила ее:

– Что значит, Малкольм уничтожил его, но он «вроде как» выжил?

– Он… – Эмберлин заколебалась. – Не совсем жив. Он где-то посередине. Проклятие затронуло его, но не так, как нас.

Она не рассказала им всего остального. О том, что он с первой их встречи показался ей таким знакомым. О том, как они поняли, что Малкольм украл его тень, что именно с Этьеном Эмберлин, сама того не ведая, танцевала все эти годы и отзывалась на его прикосновения, пока он кружил ее перед бесчисленной публикой в Нью-Коре. Теперь она желала снова оказаться в его объятиях и насладиться прикосновениями его рук. Почувствовать биение его сердца, повторяющее ее собственное.

Она хотела, чтобы это знание принадлежало ей одной. Только ей и никому больше.

– Ладно, – сказала Грейс, напряженно вглядываясь в пол, и Розалин издала презрительный стон. – Значит, Этьен был знаком с другими Марионетками и каким-то образом узнал о нашем проклятии. Потом на него напал Малкольм, но он каким-то образом выжил и до сих пор обитает в театре.

– Мы можем с ним встретиться? – спросила Ида. – Возможно, мы бы поверили тебе, в эту историю, если бы познакомились с ним…

Сердце Эмберлин подпрыгнуло.

– Ему нельзя появляться на людях. И… – Она заколебалась. Ей не хотелось заставлять Этьена появляться перед сестрами, не тогда, когда Эмберлин единственная за многие годы, кто видела его настоящего. – Не думаю, что он захочет показать себя.

– Как удобно, – фыркнула Розалин, и этот звук прорезал повисшую в гримерной тишину. Эмберлин ощетинилась. Как только Розалин заметила выражение лиц сестер, ее смех оборвался, оставив отпечаток в воздухе. – Что? Это же шутка, да? Верно, Эмберлин? – спросила она. Ее глаза потемнели, когда Эмберлин с недоумением посмотрела на нее. – Ну, либо так, либо она вконец спятила.

– Как ты смеешь думать… – огрызнулась Эмберлин, но затем осеклась и глубоко вздохнула. Почему она ожидала, что сестры так легко поверят ей, если поначалу сама с трудом верила в существование Этьена? Однако ей довелось своими глазами увидеть, как он распадался на крупицы пыли, стоило свету коснуться его, и она даже водила кончиками пальцев по его коже, просто чтобы убедить себя, что он действительно реален.

– Та часть, где ты пыталась сбежать? Да, вот в это я могу поверить. Полностью. Я видела, как все происходило, мы все были на том перроне, когда ты практически потеряла сознание. Ни для кого не секрет, что ты хочешь уйти. Но… сейчас ты пытаешься убедить нас в том, что какой-то случайный парень из театра откуда-то знал Эсме, знает все о нашем проклятии, хотя этого никому в мире не известно, кроме нас самих, а мы физически не в состоянии рассказать? Он просто знает, что предыдущие девушки пытались убить Малкольма, а мы не можем с ним увидеться, потому что ему нельзя показываться на свет? Сколько времени тебе потребовалось, чтобы до такого додуматься?

Анушка кивнула.

– Прости, Эмберлин, но Розалин права. Я изо всех сил пытаюсь поверить тебе, правда. – Судя по тому, как обиженно Анушка посмотрела на нее, она искренне сожалела о словах, сорвавшихся с ее уст.

– Зачем мне лгать? – прошептала Эмберлин, чувствуя, как от горя перехватило дыхание.

Розалин встала и принялась расхаживать по гримерной.

– Ну, по двум причинам. Во-первых, ты сильно изменилась с тех пор, как мы приехали сюда, и нам трудно понять, в хорошем ты настроении или в плохом. Ты избегала нас целую вечность и вела себя странно…

– Я уже объяснила, почему так вела себя, – резко оборвала ее Эмберлин.

– А во-вторых, – продолжила Розалин, как будто Эмберлин ничего не говорила, – остальная часть твоей истории звучит как бред.

– Может, тебе это приснилось? – вмешалась Мириам и, нахмурившись, подняла руки, словно показывая, что никого не хотела оскорбить. – Мне снятся странные сны, когда на уме много забот.

Но Эмберлин была оскорблена до глубины души.

– Разумеется, я еще способна отличить сон от реальности. Я не…

– Эмберлин, – теперь уже вмешалась Розалин, прерывая речь Эмберлин. – Я думаю, тебе нужно немного отдохнуть, – пренебрежительно добавила она.

Эмберлин недоверчиво уставилась на нее. Гнев внутри нее разгорался все сильнее и сильнее.

– Да как ты смеешь!

Розалин открыла рот, чтобы крикнуть в ответ.

– Прошу вас! – Алейда с трудом поднялась на ноги, слегка пошатываясь, и яростные голоса в гримерной разом стихли. – Пожалуйста, давайте не будем огрызаться друг на друга. Давайте просто выслушаем Эмберлин.

– Ты веришь в этот бред? – фыркнула Розалин.

– Я считаю, что мы должны дать ей высказаться. Если ты не веришь, ничего страшного. Мы сможем принять решение, когда Эмберлин закончит.

Эмберлин с облегчением вздохнула, а Розалин тихо усмехнулась в ответ и откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди.

– Спасибо, Алейда, – сказала Эмберлин, но когда встретилась взглядом с Алейдой, у нее внутри все сжалось.

Алейда тоже ей не верила.

Эмберлин сглотнула и придала лицу суровое выражение. Она не могла позволить их неверию сбить себя с толку. Неважно, что никто из сестер не поверил ей. В конце концов, они поверят.

Должны были.

Нужно лишь изменить свою тактику.

– Послушайте. – Эмберлин наклонилась вперед. – Это все к делу не относится. Не имеет значения, верите ли вы мне насчет Этьена. Он существует, несмотря ни на что. Но вы должны понять одно. Я… – Она стиснула зубы. Слова застряли у нее в горле. – Малкольм попросил меня поговорить с Габриэль о ее возможном присоединении к Марионеткам. Я только что ушла от нее. Мы вместе прогулялись по театру, она задавала мне вопросы, и я изо всех сил старалась делать то, что говорил Малкольм, но я… я… – Эмберлин глубоко вздохнула.

– Как я уже говорила, в нашем проклятии есть лазейка. Возможно, мы не в состоянии рассказать, что происходит, но можем сделать кое-что другое, например… например… – Эмберлин осмотрела гримерную, Марионеток, которые напряженно наблюдали за ней в ожидании следующих слов. – Например, оскорбить их. Я сказала Габриэль, что она недостаточно хороша, чтобы выступать со мной на одной сцене. А потом пригрозила уничтожить ее, если она посмеет сказать хоть слово о моих оскорблениях.

– Что? – рявкнула Розалин.

Эмберлин быстро взглянула на ошеломленные лица сестер и опустила взгляд в пол.

– Ты с ума сошла? – хрипло прошептала Мириам.

– Я не могла позволить ей разделить нашу судьбу, она ведь все еще такая свободная. Я не могла стать частью злодейских планов Малкольма. – Эмберлин в отчаянии покачала головой. – Но я знаю, что подвергаю себя огромному риску. Если он узнает, что я сделала, если Габриэль решит рискнуть и доложит ему о моих действиях, то Малкольм, вполне возможно, поступит со мной точно так же, как с первыми Марионетками.

Эмберлин слышала лишь бешеный стук собственного сердца. Ее сестры не могли подобрать слов. Осознать, что именно сделала Эмберлин.

– До нас были и другие, – продолжила Эмберлин, когда никто ничего не сказал. – Ради всего святого, Эсме была одной из них, но она приехала в Нью-Кору одна. Почему? Да потому что те девушки были непокорными, и их уничтожил тот же человек, который создал их. Создал нас.

Судя по воцарившейся в гримерной тишине, Эмберлин попала в точку – затронула вопрос, который, вероятно, все они задавали себе глубокой беспокойной ночью с тех пор, как вступили в труппу. Эмберлин надавила еще сильнее:

– Вы прекрасно понимаете, что здесь что-то не так. И есть что-то, о чем он нам не рассказывал. Он делал это и раньше, и он еще более чудовищен, чем кто-либо из нас мог представить. Он не просто позволил своему проклятию медленно овладеть нами, он физически лишил жизни тех, кто был задолго до нас. И… есть еще кое-что.

Эмберлин встала, и семь пар затравленных глаз проследили за ее движением. Она подошла и встала перед Алейдой, извиняюще глядя на нее сверху вниз. Глаза Алейды расширились, на ее лице отразилось понимание. Она покачала головой.

– Эмбер, нет, – прошептала она. Горе обрушилось на Эмберлин, но она не поддалась этому чувству. Сейчас было не время погружаться в собственные страдания и прятаться за стенами, чтобы отгородиться от боли. Она должна была бороться, чтобы иметь хоть малейший шанс спастись. Спасти своих сестер.

– Пожалуйста, – тихо ответила Эмберлин. – Расскажи им.

Алейда выглядела как дикое животное, попавшее в капкан.

– Алейда? – подала голос Джиа. – Что ты должна нам рассказать?

Алейда зажмурилась и сделала глубокий, прерывистый вдох. Напряжение исчезло с ее лица, и только тогда Эмберлин по-настоящему осознала, как неистово Алейда боролась с проклятием, сколько усилий прикладывала, чтобы скрывать свое состояние от остальных сестер. Ее тело обмякло. Казалось, она уменьшилась прямо на глазах. У Эмберлин навернулись слезы при мысли о том, сколько сил, должно быть, ушло у Алейды, чтобы так хорошо это скрывать.

– Ладно, – выдохнула она. – Хорошо. Я не хотела ничего говорить, чтобы никого лишний раз не волновать. Но… но… – Она посмотрела на Эмберлин, и та слегка кивнула ей. – Проклятие начало гнить во мне. Я умру следующей.

Марионетки одновременно вскочили на ноги и столпились вокруг Алейды. Они заговорили разом, перекрикивая голоса друг друга.

– Что? – воскликнула Розалин, а Джиа начала всхлипывать.

– Откуда ты знаешь? – спросила Анушка на грани истерики.

– Я уже некоторое время чувствую себя неважно, – ответила Алейда, опустив голову. – Слабость. Лихорадка. Озноб и боли в теле. Я вымотана, но почти не сплю, а когда засыпаю, мне снятся ужасные кошмары, которые кажутся такими реальными. – Алейда вздрогнула.

Сестры наблюдали за ней с траурным видом.

– У меня те же симптомы, что и у Хэзер. Как у Эсме.

Марионетки стояли в тишине, нарушаемой лишь прерывистыми всхлипываниями Джиа. Даже Грейс обхватила голову руками. Воздух между ними наполнился горем – таким густым, что стало нечем дышать. Эмберлин позволила ему застрять в горле. Позволила этому чувству сдавить грудь, уверенная, что сестры остро ощущают то же самое – это невыносимое, сокрушительное давление в грудной клетке и в каждой косточке тела; эту огромную тяжесть всех ее потерь, пережитых и грядущих, разбивающих сердце на куски. Теперь, когда они наконец-то заметили болезненное состояние Алейды и ее желтоватую кожу, оставалось лишь удивляться, как они не увидели этого раньше. Как хорошо Алейда скрывала это.

Эмберлин сглотнула, пытаясь восстановить подобие самообладания, прежде чем заговорить снова:

– Мы близки к тому, чтобы потерять Алейду. Нашу сестру. Но я думаю, у нас еще есть немного времени, чтобы все исправить. – Она оглядела Марионеток, и ее голос стал яростнее и задрожал от волнения. – И мы должны попытаться! Я не хочу, чтобы смерть Алейды была на моей совести, особенно если я могу это предотвратить. Нужно только набраться храбрости. Смерть Малкольма может принести нам свободу. Я не собираюсь лгать и со всей уверенностью утверждать, что все именно так и случится, – я не знаю, так ли это. Его смерть может убить нас, но я готова пойти на подобный риск. И мне нужно, чтобы вы все тоже были готовы рискнуть.

Эмберлин начала расхаживать по гримерной комнате. Сестры пристально наблюдали за ней, пытаясь осмыслить услышанное, но ни одна из них не осмеливалась ее остановить. Даже все это время всхлипывающая Джиа притихла, прильнув к Мириам.

– Ты говоришь об убийстве, Эмберлин, – наконец произнесла Розалин, и в ее тоне прозвучала привычная язвительность.

– Да. Именно о нем. Но если мы этого не сделаем, то Алейда умрет, а мы обязательно последуем за ней. Одна за другой. Ничего никогда не изменится. Если мы не переживем его проклятие, Малкольм просто заменит нас, как сделал это с Хэзер. – Эмберлин указала на Грейс, которая стояла, обхватив себя руками, будто это могло спасти ее от верной гибели. – Как он хочет поступить с Габриэль. Как он поступил с Женевьевой и всеми другими Марионетками, чьих имен мы даже не знаем.

Эмберлин замерла.

– Возможно, вы не верите мне до конца, но этот цикл будет продолжаться до тех пор, пока у кого-нибудь не хватит смелости уничтожить его. Все вы заслуживаете права решать, какой хотите видеть свою жизнь, и если вы готовы пойти на риск, то я прошу вас рискнуть, потому что, как бы отчаянно я ни желала покончить с этим, вы заслуживаете права голоса в своей судьбе. Но если мы этого не сделаем, то смерти никогда не закончатся. Или та жизнь, которую мы все знаем. Я прошу вас принять смелое решение и примкнуть ко мне.

– Что именно ты хочешь от нас? Как его убить? – спросила Мириам, почти задыхаясь.

Эмберлин стояла посреди гримерной, внимательно изучая выражение лиц каждой попавшей в ловушку девушки.

– После заключительного представления, перед возвращением в Нью-Кору, одна из нас убьет его в постели. – Она не осмелилась посмотреть на своих сестер, пока еще нет. – Я с удовольствием сделаю это сама, но тогда мне нужны люди в коридорах, чтобы увести подальше тех, кто случайно окажется рядом. Кто-то за дверью, а кто-то со мной, в его комнате. Как обеспечение успеха наших планов.

Взгляды сестер опустились, а губы сжались в тонкие, дрожащие линии. Они смотрели куда угодно, только не на Эмберлин. У нее внутри все сжалось. Казалось, прошла целая вечность, но никто из них не проронил ни слова. Ни одна не осмеливалась взглянуть на нее, пока детали ее плана проникали глубоко в их души, становясь все более реальными.

– Знаю. Звучит ужасно. Но это необходимо сделать. Когда он умрет, – и если мы выживем, – то перейдем к следующему этапу плана и перевезем его тело. Я знаю несколько мест, где можно легко спрятать тело, а потом мы исчезнем, – сказала она, вспоминая о сети потайных ходов в Театре Пламени. – Надеюсь, все подумают, что мы просто покинули труппу, отработав контракт. Он уже делал это раньше и легко может поступить так снова. К тому времени, когда его тело найдут, нас уже и след простынет.

Марионетки по-прежнему молчали. Что она будет делать, если они не согласятся? Эмберлин знала, что без согласия остальных у нее не хватит духу снова посягнуть на жизнь Малкольма. Но она также не могла сидеть сложа руки и терять лучшую подругу из-за того же проклятия, которое терзало ее собственное тело. Эта мысль казалась невыносимой.

– Сестры? – прошептала она.

– Я присоединюсь к тебе.

Эмберлин резко обернулась и уставилась на Джиа с заплаканными щеками и растрепанными темными волосами.

– Я присоединюсь к тебе, – вздернув подбородок, повторила она. Потом повернулась и обратилась к другим Марионеткам: – Мы прокляты, сестры. Нами управляет яд, от которого мы не можем избавиться. Человек, воплощающий собой чистое зло. Верить, что он делал это раньше, что он могущественнее, чем мы предполагали, – это даже и близко не предел того, что я считаю в мире возможным. Не после того, через что я прошла – через что мы все прошли.

Джиа одарила Эмберлин улыбкой, и та неуверенно улыбнулась ей в ответ. Благодарность исходила из каждой клеточки ее тела.

– Я с тобой, Эмберлин, – сказала Джиа дрожащим от возбуждения голосом. – Я не могу стоять в стороне, пока мы все умираем, снова и снова. Я готова рискнуть и помочь тебе убить его.

– О, Джиа. – Эмберлин заключила ее в объятия, с трудом сдерживая слезы, которые грозили пролиться из глаз. Волосы Джиа и так прилипали к ее влажным щекам. – Спасибо. Это правильный поступок. Я знаю, что ты напугана, но это правильно.

Джиа кивнула.

Через мгновение Эмберлин отстранилась. Она молча оглядела остальных сестер и стала ждать, морально приготовившись услышать любой ответ. У нее скрутило живот, когда тишина окружила ее, как в могиле.

Но затем Марионетки начали потихоньку вставать и выражать свое согласие. В их громких голосах звучали гнев и решимость. Глаза горели злостью и ненавистью, пока они блуждали по комнате, ища, с кем бы встретиться взглядом, чтобы почерпнуть в нем силу.

– Мы больше не можем так жить, – прорычала Мириам.

Ида оскалила зубы:

– Я хочу, чтобы он страдал так же, как страдали мы.

Даже Розалин вздохнула.

– Прекрасно. Я все равно считаю, что этот парень, Этьен, всего лишь выдумка, но… – Она перевела взгляд на Алейду. – Мы не можем просто так продолжить умирать. – Потом повернулась к Эмберлин и решительно кивнула ей.

– Если пойдем на это, мы можем погибнуть, – сказала Анушка. – Но нас в любом случае ждет смерть. С таким же успехом мы могли бы и сражаться.

Эмберлин кивнула.

– Да, мы можем умереть, – повторила она ясным голосом. – Но что, если мы этого не сделаем? Что, если уничтожение источника проклятия освободит нас? Мы сможем выйти в мир и обрести ту жизнь, о которой всегда мечтали.

Марионетки наперебой соглашались с ее словами.

– И попробовать еду из всех стран мира. – Мириам закрыла глаза и провела языком по губам, словно уже ощущала вкус новых и еще незнакомых блюд.

Розалин обхватила себя руками, и ее глаза внезапно наполнились слезами от нахлынувших эмоций, которые противоречили ее обычной резкости.

– Возможно, я бы завела семью, – прошептала она.

– Москрат, – усмехнулась Анушка. – Я наконец-то смогу переехать в Москрат.

У Эмберлин защемило в груди от горько-сладкого удовольствия, пока сестры делились своими мечтами, своими страстными желаниями. Вскоре воздух наполнился их надеждами, словно ароматами полевых цветов, которые после долгой зимы подставили лепестки палящему солнцу. Надежда расцветала и в сердце Эмберлин, пока она не почувствовала, что вот-вот взорвется.

Ее взгляд упал на Алейду. Она сидела молча, скрывая свои мечты за плотно поджатыми губами; ее подбородок дрожал, а глаза были окружены тьмой. Она избегала взгляда Эмберлин, когда та подошла и опустилась на колени рядом с ней.

– Прости, что так много утаивала от тебя, Алейда, – прошептала она, но сестры были слишком заняты своими мечтаниями, чтобы услышать их. – Но сейчас ты должна довериться мне. На этот раз мы можем сбежать по-настоящему. И никого не оставим позади, чтобы в одиночку встретить тьму.

– Мне страшно, Эмбер. – Голос Алейды дрожал. Эмберлин притянула ее в объятия и почувствовала, как горячие слезы подруги стекают по ее коже. – Я боюсь, что это может быть концом. Я хочу жить. Хочу вернуться домой.

– Если это конец, – тихо сказала Эмберлин, – мы будем вместе. И позаботимся о том, чтобы он больше никому никогда не причинил вреда.

Алейда издала сдавленный звук, борясь с рыданиями и раскачиваясь в объятиях Эмберлин.

– Хорошо, – медленно произнесла она хриплым и надтреснутым голосом. – Я с тобой, Эмбер. Я всегда с тобой.

Эмберлин закрыла глаза и еще крепче прижала к себе лучшую подругу, свою сестру. Она не сдержала легкую улыбку, расцветшую на губах. Улыбку, в которой смешались радость и печаль, возбуждение и горе. Она положила подбородок на макушку Алейды и глубоко вздохнула, чувствуя, как по телу разливается любовь к сестрам.

Эмберлин снова открыла глаза и увидела Грейс, которая стояла отдельно ото всех и вяло наблюдала за суетящимися Марионетками, обхватив себя руками. Как бы ей ни хотелось, Эмберлин осторожно высвободилась из объятий Алейды и подошла к Грейс. Та повернула голову при ее приближении, но не посмотрела на нее. Ничего не сказала.

– Мне жаль, что я не смогла предложить тебе тот же шанс, что и Габриэль, – выдавила Эмберлин, потому что печаль снова давала о себе знать. – Знаю, я уже говорила это раньше, но мне очень жаль.

Встретив свирепый взгляд Грейс, Эмберлин невольно отступила на шаг. У нее было то же самое выражение, как на прослушивании целую жизнь назад. Та же свирепая, изголодавшаяся девушка, готовая получить то, чего хочет.

Когда Грейс снова заговорила, ее голос был полон яда:

– Я хочу быть той, кто заставит его страдать в конце жизни.

Эмберлин улыбнулась.