Приближаясь к месту встречи, Эмберлин услышала два звонких женских голоса, разносившихся по огромному помещению. Они говорили на том же знакомом певучем языке, который она до сих пор не понимала. Эмберлин вошла в фойе, опустевшее от зрителей, которые совсем недавно наблюдали за ее танцем, и заморгала от резкого света люстры.

Ее взгляд упал на Габриэль, которая стояла у подножия парадной лестницы и заливисто смеялась, запрокинув голову и глядя на мадемуазель Фурнье. Когда Габриэль увидела Эмберлин, ее лицо озарилось улыбкой. Мадемуазель Фурнье обернулась.

– Ах! Вот и она, Ведущая Марионетка! – воскликнула мадемуазель Фурнье, переходя на знакомый Эмберлин язык. – Я слышала, Малкольм хочет нанять нашу дорогую Габриэль.

Эмберлин кивнула, остановившись рядом с ними. Габриэль с такой теплотой посмотрела на нее, что у Эмберлин разбилось сердце. Невинность, сквозившая в этом, казалось бы, незначительном жесте, просто ошеломила ее.

– Должна сказать, Парлиция горько пожалеет, если ты уедешь отсюда, Габриэль. Но талантливые девушки все такие, и я сильно сомневаюсь, что это будет последнее представление, которое Марионетки дают здесь, – проворковала мадемуазель Фурнье с сияющим видом, переводя взгляд с одной девушки на другую.

Габриэль рассмеялась – тихим смехом, полным доброты, от которого Эмберлин почувствовала себя еще хуже.

– Спасибо вам, мадемуазель, – ответила Габриэль. – И я непременно должна сказать, как приятно снова видеть вас. Прошло слишком много времени с тех пор, как я выступала здесь в последний раз.

– Совершенно верно. В любом случае мы должны назначить встречу в ближайшее время. – Мадемуазель Фурнье хлопнула в ладоши. – Ладно, теперь я оставляю тебя в надежных руках, Габриэль. – Она кивнула им обеим, а потом развернулась и ушла прочь, стуча каблуками по полу.

Габриэль повернулась к Эмберлин, и та ответила ей слабой улыбкой.

Эмберлин хотела поскорее с этим покончить.

– Может, пройдемся? – спросила Габриэль.

Эмберлин кивнула, и они молча начали подниматься по парадной лестнице. Она шла рядом с девушкой, которую Малкольм хотел обречь на верную смерть. Девушкой, которая никогда бы не заменила то, кем была для нее Алейда.

– Я выступала здесь однажды в составе другой труппы, – сказала Габриэль так, словно ей задали вопрос. Эмберлин же была сосредоточена на том, чтобы утихомирить свои бешено мечущиеся мысли. Придумать, как поговорить с Габриэль так, чтобы не шокировать ее и не разбить сердце на куски. Но найти баланс между этими двумя обстоятельствами казалось невозможным. – До того, как сделала себе имя. Мадемуазель Фурнье всегда была так добра ко мне.

– Да, она и правда кажется милой, – слабым голосом произнесла Эмберлин.

– Итак, Эмберлин… – снова заговорила Габриэль, когда они преодолели первый лестничный пролет и повернули, чтобы подняться по следующему. Эмберлин мысленно умоляла ее не задавать вопрос, на который она не сможет ответить так, чтобы не обречь ее на судьбу, которой она не заслуживала. – Я подумала, будет полезно поговорить с вами наедине. Полагаю, если приму предложение Малкольма, то мы будем работать в тесном контакте.

– Так и есть, – ответила Эмберлин, заставляя себя скрыть дрожь в голосе, и поежилась от собственной отчужденности.

Она прекрасно понимала, что не облегчает Габриэль задачу. Но не хотела облегчать задачу и Малкольму. Эмберлин знала, что проклятие не позволит ей сказать о нем ничего по-настоящему оскорбительного, не позволит раскрыть его тайну, но это не означало, что она должна рассыпаться в комплиментах. Оставалось лишь надеяться, что Габриэль каким-то чудом решит сама отказать Малкольму. Если бы только Эмберлин могла сказать Габриэль хоть немного, чтобы помочь ей сделать правильный выбор, она бы приняла на себя наказание, обязательно последующее за разочарованием Малкольма. Спасение жизни невинной девушки стоило бы того.

– Я бы хотела побольше узнать о вас и о самой труппе тоже, – произнесла Габриэль, когда они начали подниматься по следующему лестничному пролету. – А остальные Марионетки – они какие? Вы ладите друг с другом?

Эмберлин сглотнула.

– Мы как сестры, – ответила она. – Мы вместе живем, вместе едим, вместе выступаем, а в Нью-Коре живем в одной комнате. Конечно, мы все разные. Розалин, например, может быть очень… упрямой. В этом нет ничего плохого, но иногда очень мешает, особенно когда живешь в таких тесных условиях. – Эмберлин с трудом подавила волну стыда, обрушившуюся на нее при мысли о том, что в последнее время отгораживалась от своих сестер.

– И вы тесно взаимодействуете с месье Мэнроу? Он хороший руководитель?

Правда тут же подступила к горлу, словно желчь. Но проклятие не позволяло ей сорваться с губ.

– Когда мы не выступаем, он в основном предоставляет нас самим себе, – процедила Эмберлин сквозь стиснутые зубы. На самом деле она хотела сказать совсем не это. С языка так и рвались слова о том, что они должны были вытягиваться по стойке смирно каждый раз, когда Малкольм входил в комнату. Что он тщательно следил за тем, сколько они едят и что. Что он контролировал их столькими способами, что их невозможно даже подсчитать.

Габриэль кивала, внимательно слушая, пока они поднимались по последнему лестничному пролету на самый верхний этаж театра.

– Нью-Кора… – Габриэль задумчиво улыбнулась. – Должна признать, жить и выступать там было бы настоящим приключением.

– Тебе не удастся увидеть город, – выпалила Эмберлин. Она тут же прикусила язык, увидев, как брови Габриэль поползли вверх.

– Что?

– Я хотела сказать, что по большей части ты будешь находиться в театре. У нас не так много свободного времени. Времени на отдых, – пояснила она. – Когда мы не выступаем, то обычно проводим время вместе. Читаем, рисуем – занимаемся самыми простейшими вещами. Ничего захватывающего.

– Что ж, это нормально. Я и не ожидала, что у меня будет много времени для себя, – сказала Габриэль с милой улыбкой. – Мне достаточно просто быть там. Скажите, а ваш театр и правда такой замечательный, как все говорят?

Эмберлин поморщилась. Слишком красноречивая реакция.

– Он не идет ни в какое сравнение с Театром Пламени, – коротко сказала она.

Они сошли с последней ступени и направились по коридору, устланному красным бархатным ковром с позолотой. Произведения искусства в экстравагантных полированных рамах висели на стенах между закрытыми черными дверями, каждая из которых вела в другую часть театра.

– Ну, таких мест немного, – хихикнула Габриэль, и этот счастливый, беззаботный звук наполнил Эмберлин завистью и обожанием, столь же обжигающими, как и чувство вины. – Вам нравится быть Марионеткой, Эмберлин? Настолько, чтобы продолжить карьеру у месье Мэнроу?

У Эмберлин сжался желудок. Что она могла ответить на это?

– Я… я люблю своих сестер, – нерешительно начала она, сосредоточившись на своих туфлях, пока они бездумно прогуливались по роскошным коридорам театра. Она тщательно подбирала слова, прощупывая силу проклятия, пока оно наконец не позволило ей сказать то, что она чувствовала на самом деле, не раскрывая при этом всей правды. – Нет. Я не планирую здесь оставаться.

Ее сердце бешено забилось в груди, когда Габриэль замедлила шаг и остановилась. Нежное выражение ее лица сменилось легкой гримасой недоумения. Эмберлин тоже замерла и повернулась. Она не могла лгать, только чтобы заманить Габриэль в их труппу, но она также надеялась, что ее ответ никогда не дойдет до ушей Малкольма. Что он никогда не узнает, что она искала лазейки, точно как Женевьева. Находила в границах проклятия бреши настолько тонкие, чтобы сказать правду, но при этом не выдать всего. Вероятно, Малкольм все равно изобьет ее до потери сознания, если Габриэль отклонит его предложение, даже не ведая, какую роль сыграла Эмберлин в этом решении, – она бы отрицала все обвинения в ее адрес. Но это было лучше, чем чувство вины, которое словно тянуло ее сердце вниз, прямо в недра земли.

– Нет? – переспросила Габриэль, желая получить больше ответов.

Внезапно волнение захлестнуло Эмберлин, и она почувствовала слабость в конечностях.

– Я… я хотела бы, в конце концов, заняться чем-нибудь другим. Попутешествовать, посмотреть, что еще может предложить мне мир. Просто… чем угодно.

Выражение лица Габриэль смягчилось, но по-прежнему оставалось напряженным.

– Ах. Понимаю.

Эмберлин кивнула. Она оглянулась через плечо на коридор, простиравшийся позади них, и пожалела, что не может уйти. До сих пор она справлялась хорошо – посеяла в ней достаточно сомнений без особого риска для себя самой. И не хотела все испортить сейчас.

– Если у тебя больше нет вопро… – Слова замерли на губах, когда Эмберлин увидела, что внимание Габриэль привлекло что-то еще, и ее лицо просияло. Она хлопнула в ладоши.

– Смотри, вход в одну из лож! – воскликнула она. – Я не заходила туда с тех пор, как отец водил меня в Театр Пламени на представление в мой день рождения, когда я была маленькой. В тот вечер я сказала ему, что хочу стать танцовщицей.

Эмберлин посмотрела на дверь, которую Габриэль уже начала открывать.

– Эм, я не…

Но Габриэль оглянулась и одарила Эмберлин такой широкой улыбкой, что у нее не хватило слов отказаться.

– Пойдем, – сказала она.

Не успела Эмберлин возразить или сделать что-нибудь еще, как Габриэль схватила ее за руку и потянула за собой. Ее ладонь была теплой. Живой. Свободной от проклятия, которое бушевало в венах Марионеток и медленно уничтожало их изнутри. Эмберлин сглотнула, стараясь не думать об этом ощущении, и позволила завести себя в ложу.

Внутри царила кромешная тьма, но театр за барьером был залит великолепным золотистым сиянием, отбрасывающим блики на мягкие красные кресла, которые сейчас пустовали. Эхо аплодисментов, казалось, все еще разносилось по огромному зрительному залу.

Габриэль отпустила ее руку и направилась к перилам, а Эмберлин закрыла за ними дверь, прерывая поток света из коридора. Потом она присоединилась к Габриэль, которая задумчиво смотрела на сцену.

Как только Эмберлин увидела театральный зал, расположенный так далеко внизу, у нее закружилась голова, и она снова отступила в тень.

Плечи Габриэль со вздохом опустились.

– Я так отчетливо помню, как пришла сюда в первый раз, – едва слышным голосом сказала она. – Как будто это случилось только вчера, а не больше десяти лет назад. Это чувство восторга… Боль в груди, пока я наблюдала за танцорами на сцене, а отец удерживал меня за талию, чтобы я не перегибалась через барьер слишком сильно. Если бы не он, я бы наверняка свалилась. – Габриэль тихо усмехнулась при этом воспоминании. – Я чувствовала себя бесконечно счастливой. Как будто могла сделать все, что захочу.

У Эмберлин тоже болело в груди. Она тоже помнила это чувство.

Помнила, что была всего лишь безликим лицом в шумной толпе зрителей. Помнила, как тусклый свет мерцал прямо над восхищенной аудиторией. Она смотрела на сцену, на тех, кто доводил тела до предела физических возможностей, а затем делал еще один шаг вперед, словно становясь продолжением эмоций, которые пели в них. Ее сердце сжималось от страсти – столь сильной, что она чувствовала себя неуязвимой. От осознания того, что она знает, чего хочет добиться в жизни. В тот момент, когда она поняла, для чего пришла в этот мир, в ее голове словно вспыхнули звезды.

Все остальное было не более чем тенями.

Ее мать и отец сидели тогда рядом, но она не могла вспомнить их лиц. Лишь чувство, мимолетный кадр словно из прошлой жизни, который оказался достаточно мощным, чтобы превзойти проклятие, медленно просочившееся в ее воспоминания и опустившее на них завесу. В конце концов, Эмберлин едва ли могла вспомнить что-то, кроме того, чем Малкольм заразил ее. У нее остался только спрятанный браслет, который таил в себе больше загадок, чем ответов. Флориса. Она уже несколько дней не доставала его, чтобы напитаться от него силой.

А теперь ее грудь сжималась от боли при мысли о том, что Габриэль столкнется с тем же, что и сама Эмберлин. При мысли о том, что Эмберлин потеряет Алейду только ради того, чтобы эта бедная девочка заняла ее место. Энергичная и полная надежд Габриэль из ложи превратилась бы в еще одну ожесточившуюся, сломленную девушку, чьи мечты превратились в пепел, – как и у той, что стояла позади и наблюдала за ней с безмолвно разрывающимся сердцем.

Габриэль стала бы такой же, как Эмберлин. Ее тело наполнилось бы тьмой и мраком. Она лишилась всего бы, что делало ее Габриэль Марсель, пока полностью не забыла бы, каково это – танцевать просто так, из любви к движениям. Танцевать, потому что это все, для чего она была рождена.

Пока сцена, которая некогда дарила свободу, любовь и страсть, не превратилась бы в клетку, опутанную нитями Малкольма.

– Что ты хочешь делать со своей жизнью, Габриэль? – спросила Эмберлин хриплым голосом. По ее щекам текли слезы, но темнота ложи скрывала их.

Габриэль не обернулась. Она почти всем телом перегнулась через барьер, чтобы лучше разглядеть сцену. Эмберлин подошла ближе, а Габриэль усмехнулась, не обращая на нее внимание.

– Я хочу, чтобы о моем имени услышали все вокруг, – с тоской ответила она. – Я хочу прожить жизнь грандиозно, по-особенному. У нас есть только один шанс на это, ведь так? Так что я не собираюсь его упускать и просто надеяться на звезды. Я хочу стать одной из лучших танцовщиц, которых когда-либо знал мир, стать настолько выдающейся, что спустя столетия мое имя будет звучать шепотом среди танцоров-новичков. Маленькие девочки и мальчики по всему миру будут говорить своим родителям, что хотят стать танцорами, как Габриэль Марсель.

В голосе Габриэль слышалась улыбка. Эмберлин сделала шаг к ней, затем еще один, пока не оказалась за спиной.

– Я хочу… – с тяжелым вздохом продолжила Габриэль, все еще не замечая приближение Эмберлин. – Я хочу прожить каждое мгновение, занимаясь любимым делом. И я сделаю это. Клянусь. Хочу танцевать до самой смерти.

В груди Эмберлин защемило.

– Габриэль, – прошептала она.

Габриэль отвернулась от зрительного зала. Ее лицо озарялось яростной страстью, при виде которой сжималось сердце. Но это чувство быстро угасло, когда она увидела погруженную в полумрак Эмберлин, с заплаканными щеками и трясущимися руками.

– Эмберлин, что…

Но Эмберлин покачала головой, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие. Габриэль замолчала, широко раскрыв глаза, и отпрянула. С бешено колотящимся сердцем Эмберлин искала те бреши в проклятии, которые могла бы использовать. Лазейки, которые позволили бы ей сказать так много, но при этом не сказать почти ничего. Габриэль в ужасе наблюдала за тем, как Эмберлин борется с проклятием, струящимся по венам, с силой сдавливающим горло, пока не почувствовала, что задыхается… пока… брешь не открылась.

Лазейка.

– Послушай меня, – приказала Эмберлин. – И не перебивай. Ты слушаешь?

У Габриэль внезапно перехватило дыхание, и она тяжело сглотнула. Затем кивнула и медленно двинулась вдоль барьера. Позади нее по-прежнему сверкал великолепный зрительный зал.

– Ты недостаточно хороша, – прошипела Эмберлин. – Ты ничто. Ничто по сравнению со мной. Я видела, как ты танцевала прошлой ночью, и думаю, что ты бездарна. Мне было бы неловко выступать с тобой на одной сцене.

Выражение лица Габриэль стало суровым.

– Прости? – усмехнулась она, но в этом единственном слове сквозила нервозность. – Послушай, если я сказала что-то, что тебя расстроило…

Эмберлин снова подняла руку, призывая ее к молчанию, и от этого движения Габриэль вздрогнула. Эмберлин охватил сильнейший стыд, но она все равно шагнула вперед, отчаянно пытаясь прощупать брешь, которую только что обнаружила. Она не могла сказать ни слова о Малкольме, ни слова о том, как он контролировал ее, как будет контролировать Габриэль. Но ничто не мешало ей проявить жестокость. Ничто не мешало ей сдерживать грубые и гадкие слова, которые прогнали бы Габриэль навсегда. Несмотря на текущие по ее лицу слезы, Эмберлин прорычала:

– Ты такая жалкая. – Голос дрогнул от захлестнувшего ее горя, но она снова шагнула вперед. – Как ты вообще подумала, что можешь меня расстроить? – Эмберлин выдавила из себя смешок. – Ты для меня никто.

Габриэль уставилась на нее, пульс в горле бился все сильнее по мере того, как она подходила все ближе к закрытой двери ложи.

– Это что, какая-то дурацкая шутка? – прошипела Габриэль.

– Уходи, – сказала Эмберлин, понизив голос до мягкого и угрожающего тона. – Уходи. Беги и больше не беспокой меня.

Габриэль приблизилась к двери и схватилась за ручку, не отрывая взгляда от Эмберлин.

Эмберлин же наблюдала за ней с замиранием сердца, и в каждой черте ее лица читалась сдерживаемая ярость.

Одним быстрым движением Габриэль распахнула дверь и выбежала в коридор.

– Габриэль, подожди! – выкрикнула Эмберлин вопреки тому, что только что сделала.

Габриэль повернулась, а ее тело заметно дрожало от безудержного гнева. Она посмотрела на Эмберлин, стиснув зубы и сверкая глазами.

Эмберлин хотела умолять ее ничего не говорить. Не рассказывать Малкольму о ее злонамеренном ужасном поведении. Хотела, но не смогла. У нее перехватило горло, и она издала лишь странный звук, борясь с ощущением удушья.

– Если скажешь кому-нибудь хоть слово об этом, я сделаю все, что в моих силах, чтобы разрушить твою скромную карьеру. И поверь мне, все поверят принцессе Нью-Коры. – От звука собственного прозвища у нее во рту стало кисло.

Габриэль мгновение смотрела на нее. В ее глазах светилось столько ярости, что в ней можно было бы утопить человека. Потом она развернулась на каблуках и, не сказав больше ни слова, зашагала прочь. Ее топот гулко отдавался по устланному толстым ковром коридору.

Эмберлин позволила ей уйти. Она не погналась за ней. Стояла неподвижно, слегка покачиваясь под тяжестью содеянного.

Она даже не попыталась спасти Грейс. Эмберлин ничего не могла сделать, кроме как отвести Грейс в общую комнату, где Малкольм собирался уничтожить ее, и сжимать руку в надежде, что так хоть немного облегчит боль от проклятия.

Но спасти Габриэль было ей по силам. Она могла помешать Малкольму причинить боль этой девушке. Конечно, это бы никак не спасло Алейду. Но она не желала нести ответственность еще и за то, что Габриэль лишится всего, что было ей дорого.

Эмберлин зажмурилась и замерла, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, стараясь не чувствовать, как щупальца проклятия обвиваются вокруг нее и сжимаются.

Она открыла глаза и, сделав последний судорожный вдох, покинула темную ложу. Осторожно прикрыла за собой дверь и размеренным шагом двинулась по коридорам, изобилующим блеском и ярким светом, которые резали глаза. Боль пульсировала в висках, пока она торопливо спускалась по лестнице. Наконец, она добралась до пыльных, похожих на могилы коридоров театра, которых никогда не видели другие посетители.

Спокойно закрыв за собой дверь спальни, Эмберлин начала действовать. Отчаянно вцепилась пальцами в зеркало в поисках скрытой задвижки и, нащупав ее, отодвинула его в сторону. Потом вслепую бросилась в темноту, скрытую за фальшивой стеной.

– Этьен? – закричала она. – Этьен?

Она, спотыкаясь, пробиралась по тайному проходу. Ее дыхание было прерывистым, как будто ее душили сами тени. Они становились все гуще и гуще, приближаясь к ней, наблюдая, дожидаясь момента, чтобы сомкнуться вокруг нее и выдавить весь воздух из легких.

– Этьен? – снова позвала она, и голос ее дрогнул от страха. – Прошу!

Чьи-то руки обхватили ее. Она вскрикнула, осознав, что тени все же добрались до нее и готовы разорвать ее на части.

– Эмберлин?

Услышав свое имя, сорвавшееся с губ Этьена, Эмберлин с облегчением выдохнула. Он крепко обнял ее, и его горячее дыхание всколыхнуло ее волосы, а запах пыли и дыма окутал с ног с головы. Здесь, в этой темноте, она чувствовала себя в большей безопасности. Как будто творившиеся в театре ужасы не могли настичь ее в его объятиях.

– Что случилось? – прошептал Этьен ей на ухо, и она едва услышала его сквозь свои судорожные всхлипывания. Он держал ее, пока ее тело сотрясалось от рыданий, пока она боролась с дрожью в груди, пытаясь вернуть себе дар речи.

– Я не смогла этого сделать, – ответила Эмберлин. – Не смогла позволить ей рисковать. Не смогла позволить ей расстаться с жизнью. Я… я нашла лазейку, как это сделала Женевьева, чтобы поговорить с тобой. Я угрожала ей, пыталась отпугнуть.

Ноги Эмберлин подкосились, и она отчаянно вцепилась пальцами в Этьена. Он осторожно опустил их обоих на пол и еще крепче прижал ее к себе, одной рукой проводя по волосам.

– О чем ты говоришь? – спросил он. – Кому ты угрожала?

– Я не готова лишить ее жизни, не готова лишить жизни своих сестер, – проигнорировав его вопрос, выпалила Эмберлин. – Ты был прав. Я не могу сделать это без их разрешения. Не могу решать все за них. Они не заслуживают… Малкольм собирается убить… и я… – Эмберлин глубоко вздохнула. – Я не могу быть еще одним Кукловодом. И не буду.

Между ними воцарилась тишина, а потом Эмберлин почувствовала, как Этьен кивнул.

– Значит, ты приняла решение? – спросил он серьезным тоном.

Эмберлин кивнула, уткнувшись ему в грудь. Она вдруг заметила, что он начал укачивать ее, словно маленького ребенка. Его сильные руки обнимали ее, защищая от всего плохого. Он медленно, возможно, даже бессознательно, раскачивался взад-вперед, держа ее у себя на коленях, как будто его разум отчаянно пытался сделать все возможное, лишь бы успокоить ее. Теплое чувство благодарности заставило ее расплакаться еще сильнее. Она крепче прижалась к нему и сосредоточилась на прикосновениях его руки, запутавшейся у нее в волосах, и на бегающих по шее мурашках. Она попыталась замедлить дыхание, и с его поддержкой у нее получилось.

Этьен глубоко вздохнул.

– Когда? – Его голос звучал хрипло. – Когда ты хочешь поговорить с ними?

Эмберлин показалось, что она переступила черту. Некую точку невозврата. Пришло время определить свою истинную судьбу. Пришло время что-то предпринять, начать действовать после того, как она очень, очень долго жила в страхе и тишине. У нее не было времени обдумывать, как правильно рассказать об этом, какой изящный танец исполнить, чтобы сестры поверили ей. Она просто должна это сделать.

– Сейчас, – прошептала она, все еще прижимаясь к его груди.