Даже спустя несколько часов после их встречи в заброшенном подвале с реквизитом Эмберлин чувствовала прикосновения Этьена, чувствовала, как их тела крепко прижимались друг к другу. Тепло до сих пор не покидало ее. Ощущение, что это была не просто игра – не представление, за которым наблюдало множество зрителей. Той ночью мысли мешали ей уснуть, заставляя ворочаться с боку на бок. Несмотря на страх, охвативший ее разум и душу, Эмберлин снова и снова мысленно возвращалась к нему. К Этьену. К тому, как он обнимал ее и как на его касания откликалось ее сердце. К умиротворению, которое она ощущала в тот краткий миг.

При мысли о новообретенной связи между их двумя беспокойными душами внутри нее разливалось тепло, но Эмберлин знала, что не может позволить себе отвлекаться. Она должна была сосредоточиться на текущей задаче и на реальности своего существования. Разобраться в беспорядочных мыслях у себя в голове, взвесить все за и против, что правильно, а что нет, и чем стоит рискнуть. Будь у нее достаточно сил, она бы рискнула жизнями сестер в погоне за свободой.

В глубине души она понимала, что Этьен умолял ее поступить по совести. Когда они разомкнули объятия, он попытался убедить ее рассказать все сестрам. Вовлечь их и позволить самим решить, хотят ли они рисковать своими жизнями.

Но что, если они скажут «нет»? Что, если не захотят рисковать? Эмберлин не смогла бы осуществить свои планы, если бы ее сестры не согласились, если бы предпочли рискнуть и просто надеяться, что у них хватит сил справиться с проклятием. Если бы они решили жить с надеждой в плену, чем умереть в попытке к бегству.

В конце концов, мысль о смерти – об этой бесконечной, всепоглощающей темноте – по-настоящему пугала. Даже Эмберлин не была защищена от страха, но он пугал ее не так сильно, как возможность остаться здесь. Обречь себя на вечность с Малкольмом. И все же она понимала, что ее сестры могут не согласиться с ней, что бесконечная тишина – вовсе не то, ради чего стоит рискнуть.

Но… было неправильно лишать их выбора только лишь из страха, что они остановят ее. Была ли Эмберлин настолько эгоистична, чтобы взять их жизни в свои руки? Чтобы отнять у них еще больше контроля, чем уже было у Кукловода?

Со всеми этими путаными мыслями Эмберлин была не самой лучшей компанией. Горе и ярость сочились из каждой поры, угрожая поглотить ее целиком. Именно поэтому она не присоединилась к сестрам, чтобы подготовиться к выступлению. Сегодня она вновь вернулась в свою комнату, охваченная смятением. Руки дрожали от переполнявших ее эмоций, в которых у нее не было времени разобраться.

Эмберлин натянула костюм и завела руки за спину, чтобы справиться с завязками, но у нее ничего не получалось. Разочарованная, она стиснула зубы и вцепилась пальцами в край стола. Ее грудь тяжело вздымалась и опадала. Раздражение достигло точки кипения, когда где-то в комнате раздался стук.

Эмберлин застыла, склонив голову набок. Она выглянула в окно. Парлицию, сонно дрейфующую в разгар зимы, уже накрыла темнота, хотя ночь еще не вступила в свои права. Этого не может быть…

– Этьен? – прошептала Эмберлин.

В ответ зеркало слегка сдвинулось с места. Но Этьен так и не появился. Вместо этого до нее донесся шепот:

– Здесь безопасно?

Эмберлин обвела взглядом пустую спальню.

– Ты имеешь в виду, одна ли я?

Этьен прочистил горло.

– Я спрашиваю, одета ли ты?

Эмберлин сглотнула, и ее щеки вспыхнули. Она уже облачилась в театральный костюм, и только бесполезные завязки обнажали изгиб спины, до которого она не могла дотянуться. Эмберлин повернулась лицом к зеркалу, чтобы Этьен не увидел.

– Да, насколько это возможно. – Ее голос прозвучал слабо. Она крепче прижала к груди костюм с открытыми плечами и погасила свет. Как только все вокруг погрузилось в полумрак, который рассеивался лишь мягким светом луны из окна, Этьен, наконец, ступил в комнату. У нее перехватило дыхание, когда он вышел из темноты и посмотрел на нее горящими глазами. Но, увидев, что она придерживает на себе наряд, поднял взгляд к потолку.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Эмберлин.

– Я за много миль услышал твое недовольство в адрес платья. – Этьен задрал подбородок еще выше. – Почему ты не готовишься вместе с сестрами?

Эмберлин вздохнула.

– Я не в том настроении, чтобы притворяться, что со мной все в порядке.

Этьен кивнул, поджав губы. Он несколько раз нервно стиснул руки, по-прежнему избегая встречаться с Эмберлин взглядом.

– Ты… эм… то есть, тебе нужно?..

Приподняв бровь, Эмберлин наблюдала, как он делает какие-то странные жесты, которые она никак не могла расшифровать. Наконец, он рискнул наклонить к ней подбородок и тихо выдохнул:

– Тебе нужна помощь?

Щеки Эмберлин вспыхнули еще ярче.

– Клянусь, обычно у меня нет с этим проблем. Я просто… чувствую себя так… – Эмберлин покачала головой. – Эта треклятая костюмерша, видимо, что-то неправильно завязала. – Внезапно смутившись, она крутанулась на каблуках и повернулась спиной к Этьену. – Может быть, ты мне скажешь, что там не так.

С бешено колотящимся сердцем Эмберлин ждала от него ответа или каких-то действий, но Этьен просто топтался на месте. Затем шагнул вперед, встав позади нее, так что она почувствовала его прерывистое дыхание и нервно сглотнула.

– Ну что? – резко спросила Эмберлин, пытаясь сбросить напряжение, которое, казалось, нарастало внутри нее. – Что не так?

– По-моему, все в порядке, – пробормотал Этьен. – Ты слегка запутала их. Могу я прикоснуться к тебе? К нему. Эм… к костюму.

У нее скрутило живот, и она просто кивнула, не решаясь заговорить вслух. Эмберлин затаила дыхание в ожидании, когда Этьен протянет руку. Наконец, она почувствовала, как он медленно потянул за одну из лент, скреплявших платье сзади, и начал ловко распутывать узел, который, как предположила Эмберлин, был ее собственным творением. Ее сердце билось так сильно, словно пыталось пробить ребра и выскочить из груди, а тело дрожало от напряжения.

Внезапно кончики его пальцев коснулись кожи на ее спине, и Эмберлин ахнула, невольно подавшись вперед. Ее обдало жаром.

– Прости, ты в порядке? – спросил Этьен.

Эмберлин нервно рассмеялась, и смех ее прозвучал более пронзительно, чем обычно.

– Нет, нет, просто у тебя рука холодная, вот и все. Продолжай.

Этьен вернулся к шнуровке и, поймав единый ритм, начал продевать ленты в петельки. Затем туго затянул их, так что Эмберлин снова прижалась к нему, и его горячее дыхание защекотало ей шею. Она закрыла глаза, пытаясь думать о чем-нибудь другом, о чем угодно, пока Этьен работал. Возможно, ей просто показалось, но шнуровка костюма никогда не занимала так много времени. Как будто он намеренно не торопился.

Наслаждался каждым мигом.

– Готово, – наконец сказал Этьен. При звуке его голоса Эмберлин распахнула глаза, и ее охватило разочарование из-за того, что он перестал прикасаться к ней. Она развернулась и слегка улыбнулась ему, не поднимая глаз. Она по-прежнему обнимала себя руками.

– Спасибо, – сказала она его ботинкам. – Я, пожалуй, пойду. Есть ли… какая-то другая причина, по которой ты хотел меня видеть?

Как только вопрос сорвался с ее уст, она наконец осмелилась поднять глаза и почти отшатнулась, встретившись с его свирепым взглядом. Но это был не гнев. И не ярость. Нечто совершенно иное. Что-то похожее на то, что чувствовала она сама. То, что медленно зарождалось между ними, внезапно разгорелось с новой силой. Губы Этьена слегка приподнялись.

– Просто хотел узнать, нужна ли тебе помощь. Очевидно, так и было.

Эмберлин не смогла сдержать ответной улыбки.

– Не привыкай к этому. Обычно я и вполовину не так беспомощна, как сейчас.

Этьен медленно попятился и протянул руку, чтобы отодвинуть зеркало.

– Не сомневаюсь в этом.

С этими словами он шагнул обратно в зияющую пасть темноты и исчез, словно его здесь никогда и не было. Словно Эмберлин всего лишь мечтала о том, чтобы его руки никогда не покидали ее тело. Словно она вообразила себе то страстное желание, завладевшее всем ее существом и на несколько коротких мгновений лишившее дыхания.

* * *

Малкольм ослабил нити проклятия, как только тяжелый занавес опустился, заглушая гром аплодисментов с другой стороны. Тело Эмберлин в изнеможении обмякло. После нескольких часов танцев тепло, оставшееся от последнего общения с Этьеном, полностью угасло, а ласковый взгляд, устремленный на ее лицо издалека, стерся и превратился лишь в воспоминание.

Эмберлин поднялась с пола, на котором лежала скрючившись, и расправила спину, проверяя, подчиняются ли ей конечности. Убедившись в том, что полностью владеет своим телом, она направилась к кулисам, чтобы поскорее вернуться в комнату. Она знала, что ей нельзя сбиваться с верного пути, что нужно разработать план дальнейших действий, но в глубине души желала увидеть, не ждет ли ее Этьен в темноте. Страстно желала почувствовать в груди ту боль, похожую на приятную слабость, которая возникала каждый раз, когда он оказывался рядом. Каждый раз, когда он смотрел на нее.

Эмберлин пробиралась к двери, ведущей в коридор, когда ее внимание привлекла фигура. Алейда.

При виде нее сердце Эмберлин болезненно сжалось, и она тут же приблизилась к сестре. Алейда стояла, откинув голову на стену, как будто не могла выдержать ее веса. Эмберлин протянула руку и коснулась ее плеча, отчего Алейда слегка наклонилась вперед и быстро заморгала, словно не узнавала свою лучшую подругу.

– Привет, – через мгновение сказала она, и ее тусклые глаза засветились узнаванием. – Ты в порядке, Эмбер? Выглядишь очень встревоженной.

Эмберлин не сдержала удивленный смешок.

– Я в порядке? Ты сама-то в порядке?

Алейда оттолкнулась от стены и расправила плечи.

– Не беспокойся обо мне, Эмбер. Во мне еще много жизни. – Она одарила Эмберлин легкой улыбкой и медленно вышла из-за кулис, где кипела бурная деятельность, направляясь в уютные коридоры театра. Эмберлин наблюдала за ее сгорбленной фигурой, изнуренной долгим выступлением, а внутри нее вели войну чувство вины и ярость.

«Дура, – мысленно прошипела себе под нос Эмберлин. – Быстрее, тебе нужно действовать быстрее».

Больше никаких отвлекающих факторов. Больше никакого Этьена. Она не могла потерять себя и разрушить свои планы из-за парня, о котором думала не переставая. Сестры нуждались в ней. Ей нужно было решить, что она собирается делать, – и решить уже сегодня вечером. Возможно, у Алейды в запасе были недели, но она сомневалась.

Эмберлин расправила плечи и направилась обратно в свою комнату.

– Эмберлин! Подожди минутку, пожалуйста, – окликнул ее Малкольм с другого конца оживленной сцены, и она замерла. Потом медленно повернулась и, заметив его омерзительное лицо среди общей суеты, отпрянула. Он жестом подозвал ее к себе.

С трудом сглотнув, Эмберлин расслабилась и заставила себя не скрежетать зубами, хотя ей отчаянно хотелось сделать именно это. Но она не могла позволить, чтобы хоть одна черточка на лице выдала ее секреты. Малкольм узнал, что планировали ее предшественницы, и убил их всех, одну за другой. Без угрызений совести. Без колебаний. Для него они были такими же одноразовыми, как дешевые деревянные куклы, – и такими же заменимыми. Звездный статус Женевьевы никак не защитил ее, и Эмберлин он тоже не поможет.

– Да, Малкольм? – отозвалась она ровным и твердым голосом, пытаясь придать лицу привычное надменное выражение.

– Можешь выкроить минутку своего времени? – спросил он с безучастным видом.

Эмберлин нерешительно склонила голову набок.

– Могу я спросить, для чего?

Малкольм указал направо, и только тогда Эмберлин заметила стоящую рядом с ним девушку. Она моргнула, и недоумение медленно сменилось чувством узнавания, которое тяжелым камнем опустилось куда-то в душу.

Габриэль Марсель.

– Помнишь, я упоминал, что заинтересован в одной девушке на роль Марионетки?

Эмберлин молча смотрела на Габриэль. Ее рыжевато-каштановые локоны каскадом рассыпались по плечам и элегантно спадали на один глаз. Губы медленно сжались в тонкую линию, когда она увидела испуганное выражение лица Эмберлин.

Эмберлин сглотнула и заставила себя снова принять скучающий вид, хотя ее губы дрожали.

Она стояла рядом с танцовщицей, которой Малкольм собирался заменить ее лучшую подругу, как только Алейда превратится в пепел.

– Да. Габриэль, я полагаю? – Ее голос дрогнул, но Малкольм, казалось, ничего не заметил, поскольку его торжествующий взгляд был прикован исключительно к Габриэль. Смущенное выражение ее лица смягчилось, и она сделала маленький шажок к Эмберлин, словно стремясь угодить.

– Именно так. Эмберлин, да? – произнесла она с заметным акцентом. – Я столько слышала о вас. И очень рада, наконец, познакомиться. Для меня большая честь получить приглашение от месье Мэнроу.

– Габриэль хотела поговорить с тобой, Эмберлин, – вмешался в их разговор Малкольм. – Как звезда со звездой. Расскажи ей, каково жить в качестве Марионетки среди ярких огней Нью-Коры.

Эмберлин переводила взгляд с одного на другую и обратно, чувствуя, как тело сотрясает дрожь, а в животе все скручивается узлом. Она склонила голову.

– Я буду рада ответить на все твои вопросы, – пробормотала она.

– Отлично! Тогда оставляю тебя в надежных руках, Габриэль. И, пожалуйста, найди меня, если захочешь еще пообщаться.

Внутри Эмберлин все болезненно сжалось при мысли о том, что она оставит Габриэль наедине с ним, но внешне у нее не дрогнул ни один мускул.

– Прости, Габриэль, – сказала она. – Но сначала мне нужно переодеться.

– Ну конечно. Встретимся в фойе, когда будешь готова?

Эмберлин кивнула, после чего Габриэль быстро попрощалась с ней и исчезла со сцены. Эмберлин поспешила уйти, отчаянно не желая тратить ни секунды своего времени на то, чтобы дышать одним воздухом с Малкольмом, но тут он резко протянул руку и схватил ее за локоть.

Эмберлин зашипела от боли, а в уголках ее глаз собрались слезы паники. Малкольм наклонился ближе, сохраняя благожелательное выражение лица для тех, кто смотрел в их сторону, и шепотом предостерег ее.

– Помни, дорогая Эмберлин, – сказал он ей на ухо. – Она должна сказать «да». Габриэль должна согласиться присоединиться к нам. Если она это сделает, ты получишь награду. Поняла?

Эмберлин с дрожью кивнула, и ее рука напряглась в его хватке. Но он не отпускал ее.

– До заключительного представления остались считаные дни. Почти сразу после этого мы возвращаемся в Нью-Кору. Тебе нельзя долго уговаривать ее присоединиться к Марионеткам, понимаешь? Она настояла на том, чтобы посоветоваться с ведущей танцовщицей, прежде чем сделать выбор, – проворчал он с явным отвращением. – Я надеюсь, ради твоего же блага, что ты ничего не испортишь. – Он дернул ее за руку и заставил встретиться своим испуганным взглядом с его угрожающим. – Я рассчитываю на тебя. Ясно? – холодно произнес он.

Эмберлин снова кивнула, молча умоляя его отпустить ее. Наконец, он расслабил свою хватку, и ей потребовалась вся выдержка, чтобы уйти спокойным шагом.

Но как только осталась одна, она бросилась бежать.

– Нет, нет, нет. Пожалуйста, нет, – шепот вырывался у нее из горла, пока она мчалась по коридорам театра к своей комнате. Распахнув дверь и снова захлопнув ее за собой, Эмберлин издала мучительный крик, который все это время копился в груди.

Она сорвала с себя костюм, и он бесформенной кучей упал на каменный пол. Костюмерша убила бы ее, увидев, как Эмберлин пинает его по полу, но ей было плевать. Она царапала ногтями голову, наматывала волосы на кулак и дергала пряди, пытаясь привести в порядок мысли, пытаясь успокоить сердце, чтобы оно не разорвало грудную клетку.

Как такое могло случиться? Как Эмберлин могла разгуливать по театру вместе с Габриэль, прекрасно зная, что ее ждет в будущем, если она скажет Малкольму «да»? Зная, что она займет место Алейды? Эмберлин не могла позволить себе быть частью этого. Она не смогла бы пережить это без слез.

Одно дело – вести на верную гибель новую Марионетку, которую Малкольм уже поймал в ловушку. И совсем другое – самой заманить ее в объятия ужасного Кукловода. Эмберлин участвовала во многих церемониях Малкольма, это так. Но раньше она никогда не принимала активного участия в вербовке.

Но что еще ей оставалось делать? Проклятие вряд ли бы позволило ей возразить, даже если бы она осмелилась заговорить вслух. Конечно, она могла отказаться от разговора с Габриэль, но Малкольм терпел ее выходки лишь до определенной поры, оправдывая это ее статусом избалованной ведущей танцовщицы. В следующий раз, если она ослушается, он будет пытать ее гораздо дольше пяти минут.

Поэтому ей придется встретиться с заменой Алейды. Придется ответить на все вопросы и убедить ее присоединиться к Марионеткам.

С тем же успехом она могла бы самолично влить проклятие Габриэль в вены.

Эмберлин подошла к зеркалу и провела пальцами по щекам, вглядываясь в налитые кровью глаза. Она прижала ладонь к зеркалу, сосредоточившись на ощущении прохлады, лишь бы отвлечься от судорожного дыхания, от которого запотевало стекло, и от паники, охватившей все ее тело. В голове мелькали образы Грейс, которая извивалась в крепких объятиях Эмберлин, кричала и хваталась за воздух, пытаясь освободиться.

– Это не я, – прошептала она. – Не я обрекаю Габриэль на погибель. Это делает Малкольм. И только Малкольм. У меня нет выбора. У меня нет выбора.

Она должна сыграть ту роль, которую требовал от нее Малкольм. Она не могла даже попытаться ослушаться его – знала, что если только перестанет быть полезной, то он без каких-либо проблем лишит ее жизни так же, как сделал это с другими. Как сделал это с Женевьевой.

Эмберлин достала из гардеробного шкафа дневной наряд. Сделала глубокий вдох, пытаясь подавить боль столь сильную, что на глазах выступали слезы. Натянув платье поверх комбинации, она в последний раз осмотрела себя в отражении зеркала, разгладила лишние складки и приложила холодные ладони к горящим щекам, чтобы уменьшить румянец, заливавший ее лицо. Она приготовилась сыграть свою роль в гибели другой девушки.

Она вышла из комнаты, чтобы найти Габриэль.