Той ночью Эмберлин никак не могла заснуть. Слишком много мыслей крутилось у нее в голове, пока она наблюдала, как лунный свет скользит по полу. Башенные часы отсчитывали время, а ветер, проносясь над припорошенными снегом крышами Парлиции, врывался в окно и заставлял стекла дрожать.

Эсме столько всего пережила из-за Малкольма. Прежде чем она ступила на земли Нью-Коры, он сломил ее сильнее, чем Эмберлин могла себе представить.

Эсме смотрела, как умирают подруги, уверенная в том, что это полностью ее вина. Зияющая дыра, образовавшаяся в груди Эмберлин после смерти лучшей подруги, будто бы стала еще больше и шире. Все ее тело болело. Она сожалела, что не знала о случившемся раньше, – тогда бы смогла убедить ее в том, что она не виновата. Эмберлин хотелось, чтобы Эсме умерла, не ощущая стыда, давящего на сердце.

До нынешней труппы у Малкольма были другие Марионетки. Этьен подтвердил то, о чем Малкольм никогда не говорил. И Эмберлин знала, почему он этого не сделал – те девушки пытались убить его и потерпели неудачу.

Эмберлин задавалась вопросом, знал ли Малкольм, что Этьен выжил после того, как его лишили собственной тени? И будь это так, вернулся бы он сюда, в Парлицию? Знал ли он, что юноша, которого он давным-давно пытался убить, бродит здесь в темноте? Что бы он сделал, если бы знал?

И завершали все эти мысли непрошеные слова, которые снова и снова крутились у нее в голове.

Меня необъяснимо потянуло к тебе.

В конце концов, Эмберлин погрузилась в беспокойный сон.

* * *

Эмберлин стояла у двери в гримерную Марионеток. До начала представления оставалось совсем немного времени, и обычно Эмберлин относила костюм в свою комнату, чтобы собраться в одиночестве. Но сегодня, после того как узнала о первых Марионетках, о том, что происходило с Алейдой, ей остро захотелось быть рядом с сестрами. Она слышала их тихие голоса, обрывки разговоров и шелест ткани, пока они поправляли свои наряды и укладывали волосы в короны.

Эмберлин подняла кулак, чтобы постучать, но снова замешкалась. Они все еще могли злиться на нее за то, что она отдалилась. Могли только взглянуть на нее и прогнать прочь.

Она глубоко вздохнула, пытаясь избавиться от этих мыслей, и резко постучала в дверь.

Голоса внутри затихли.

– Войдите?

Эмберлин толкнула дверь, и все сразу повернулись к ней. Некоторые из сестер удивленно приподняли брови, глядя на нее, но никто ничего не сказал. Эмберлин замерла на пороге, осматривая гримерную, и наткнулась на серьезный взгляд Грейс. В ней больше не осталось того огня, который так сильно отличал ее от других девушек, проходивших прослушивание на свободное место в труппе. Сейчас она выглядела подавленной. Как будто смирилась со своей судьбой, как и другие Марионетки. В ее глазах даже не было обвинения в адрес Эмберлин.

В одном из кресел справа Эмберлин заметила Алейду, на измученном лице которой появилась улыбка, и немного расслабилась.

– Могу я сегодня переодеться здесь? – спросила она тихим голосом. – Со всеми вами?

Последовала секундная пауза – душераздирающе напряженный момент, прежде чем он разрушился. Марионетки вскочили на ноги и окружили Эмберлин, заключая ее в объятия из юбок, блесток и напудренных рук.

– Безусловно! – Розалин закатила глаза, глядя на Эмберлин.

– Подойди и сядь. – Джиа мягко улыбнулась ей и указала на стул.

Мириам сжала ее руку.

– Ты хорошо спала? Выглядишь усталой.

Эмберлин усадили в кресло, предложенное Джиа, и от гомона сестер у нее закружилась голова. Но она лишь улыбалась, а вскоре почувствовала знакомые прикосновения Алейды, когда она начала укладывать ее волосы в свои фирменные завитки. Они встретились взглядами в отражении зеркала, и глаза Эмберлин невольно наполнились слезами. Несмотря на боль в собственном теле, на гниль, разъедавшую ее изнутри и пожирающую кости и плоть, Алейда все же нашла в себе силы сделать ей прическу. Как и раньше.

Грейс наклонилась к Эмберлин.

– Это не твоя вина, – прошептала она.

Эмберлин перевела взгляд на нее, затем на Алейду, которая опустила подбородок, словно притворяясь, что не слушает их.

– П-прости? – заикаясь, произнесла Эмберлин, и ее плечи напряглись. Во время последнего их разговора Грейс рыдала на сцене их театра в Нью-Коре. При воспоминании об этом у нее скрутило живот.

– Теперь я понимаю. – Грейс решительно кивнула, хотя ее подбородок дрожал. – Это не твоя вина. У тебя не было выбора. У тебя на самом деле его не было.

Волна облегчения, печали и гнева захлестнула Эмберлин, и у нее перехватило дыхание.

– И все же мне жаль, – прошептала она. – Мне так жаль.

Грейс просто опустила подбородок в ответ и снова посмотрела в зеркало.

Когда Алейда закончила укладывать ее волосы и идеальные локоны рассыпались по плечам, Эмберлин переоделась в костюм, окруженная множеством зеркал и сестрами. Она посмотрела в свои отражения, а потом припудрила лицо и подкрасила губы измельченными лепестками роз. Марионетки вернулись к своей обычной рутине, готовясь к вечернему представлению. Эмберлин прислушивалась к приглушенным разговорам и шуршанию одежд, пока сестры потягивались, разминая мышцы, и завязывали ленты балетных туфель на икрах. Все казалось таким знакомым. Родным.

Эмберлин чувствовала себя как дома, насколько это было возможно.

Она наблюдала за Алейдой через отражение в зеркале. Время от времени та прерывала болтовню, чтобы сделать глубокий вдох. Она слегка припудрила кожу под глазами, чтобы скрыть темные круги, оставшиеся после бессонных ночей, о которых Эмберлин теперь знала. Когда Алейда подняла голову и встретилась с ней взглядом, Эмберлин выдавила из себя неуверенную улыбку. Она вдруг представила Габриэль на месте лучшей подруги, и у нее скрутило живот. Но она заставила себя улыбнуться в ответ.

Вскоре появился рабочий сцены и попросил их пройти за кулисы. Марионетки вышли из гримерной, промаршировали по коридорам, шурша юбками из атласа и тюля, и остановились среди шума и суеты за сценой, ожидая начала представления.

Вместо того чтобы отойти в сторонку и погрузиться в свои мысли, впервые за долгое время Эмберлин осталась с сестрами. Но не стала слушать их перешептывания. Она подняла взгляд к потолочным балкам и столкнулась с дымчатыми глазами Этьена. Тяжесть у нее в животе тут же спала.

Прежде чем она успела признать его присутствие, за кулисами поднялся новый гул. Малкольм, одетый в костюм Кукловода и сдвинутый набекрень цилиндр, приблизился к Марионеткам. Он молча осмотрел каждую из них – чуть ли не перескочил через Алейду и уделил гораздо больше времени Грейс. Ее бесстрастное выражение лица резко исчезло, потушенное словно пожар.

Малкольм перевел взгляд на Эмберлин, и она с вызовом выдержала зрительный контакт. Он ничего не сказал, просто шагнул ближе и, протянув руку, накрутил на палец один из ее локонов, а затем провел холодным пальцем по ее горлу вдоль яремной вены. Ее сердце затрепетало, противясь его мерзкому прикосновению, но Эмберлин лишь сильнее стиснула зубы. Она не двигалась с места, пока он не повернулся, не говоря ни слова, и не начал подниматься на свое место над сценой.

Затем голос, который лишил ее власти над телом, заставил пошевелиться. Эмберлин вышла на сцену, ощущая на своей коже холодные прикосновения Малкольма. И это чувство лишь обострялось от осознания того, что он сделал это нарочно, – просто чтобы заставить ее сердце бешено колотиться. Выгнув спину и превозмогая острую боль в груди, она ждала, когда проклятие снова завладеет ею.

Представление открывала Марионетка, одиноко стоящая посреди сцены. Гром аплодисментов отдавался у нее в костях. Когда она выпрямила спину и изящно протянула руку, все вокруг, кроме Театра Пламени, перестало для нее существовать. Ничто не имело значения, кроме Марионетки, облеченной в льдисто-голубое платье и накидку, похожую на дыхание зимы, пока она кружилась перед пылающим камином.

Когда она сделала первый пируэт, в груди защемило от горя. Стыд из-за того, что она потеряла контроль над собой, только усилился под тяжестью взгляда Этьена, устремленного на ее танцующее тело. При каждом повороте и вращении у нее по коже пробегали мурашки от нового приступа унижения.

Эмберлин не хотела, чтобы он видел ее такой. Ей хотелось, чтобы он наблюдал за ней, когда она была свободна от проклятия. Когда ее любовь к танцу проникала в каждую клеточку, прослеживалась в каждом движении и ясно читалась у нее на лице, как, она была уверена, когда-то и было. Как она того заслуживала.

Когда-то они оба были танцорами, нашедшими главное увлечение в жизни. Сцена была их домом, их пристанищем. Теперь она и правда была не более чем куклой-марионеткой. Радость, которая когда-то наверняка управляла каждым принятым ею решением и наполняла каждое мгновение ее бодрствования и снов, исчезла и превратилась во что-то уродливое. В то, чего свободная Эмберлин никогда бы не распознала.

Ее некогда безопасный дом обветшал и наполнился призраками. В конце концов, Фауст был готов заключить сделку с дьяволом. Тень в роли Мефистофеля – тень Этьена – появилась на сцене, и зрители дружно ахнули от удивления. Он приблизился, и в нем Эмберлин увидела все, что почему-то упускала раньше. Очертания фигуры наталкивали на мысль о подтянутых мышцах, а плавность форм указывала на тело танцора, вылепленное многолетним опытом и страстью. Когда тень повернулась, на переносице тени появился намек на завиток темных волос. Но зрители ничего этого не замечали. Они видели лишь воплощение теней, тьму, пришедшую заманить Фауста в глубины ада.

Меня необъяснимо потянуло к тебе.

Эмберлин перевела взгляд на стропила. Там по-прежнему стояла фигура Этьена – настоящего Этьена. Или, по крайней мере, Этьена, который был более реальным, чем та дымчатая фигура, которая сейчас кружила ее в танце. Его руки свисали, тело оцепенело, а тяжелый взгляд прожигал в ней дыру, заставляя задыхаться. Но она не видела его лица. Не могла сказать, узнал ли он свою давно потерянную тень, и какие мысли бушевали у него в голове. Эмберлин хотела протянуть к нему руку, надеясь выразить все свои чувства через их связь. Желала хоть как-то утешить его, когда он обнаружит, что его украденная тень кружится прямо у него под ногами. Но в этот момент она ничего не могла сделать.

Поэтому Эмберлин продолжала танцевать с тьмой и безмолвно мечтала о том, чтобы ночь поскорее закончилась, и новый день открыл свои тайны.