Эмберлин шагала по пустым коридорам, окутанным ночной тьмой и тишиной, которую нарушало лишь шуршание юбок ее парадного платья по холодному полу. В голове у нее крутились мысли о возмездии. Она могла думать только о том, как причинит Малкольму хотя бы малую толику боли, которую испытали его Марионетки. Она хотела воплотить горе, пронзившее ее тело, в его синяки, порезы и сломанные кости. К черту последствия – сегодня Малкольм за все заплатит. Сегодня его смерть освободит их.

Эмберлин остановилась у его двери и оглянулась, чтобы убедиться, что Этьен не решил возникнуть где-то неподалеку именно в этот момент. Ночь за ночью она мечтала о том, чтобы он снова пришел к ней, чтобы у нее появилась возможность исследовать и понять странную связь между ними, но сейчас ее это не интересовало. Ее сердце на мгновение наполнилось печалью, когда она подумала о том, что, возможно, после сегодняшнего вечера у нее не будет другого шанса поговорить с ним. Но она отогнала эту мысль так же быстро, как она возникла в голове.

Громкий храп Малкольма разносился по всему коридору, словно возвещая о том, что его хозяин совершенно беззащитен. По спине Эмберлин пробежала дрожь, а грудь сжалась от страха. Проклятие зашевелилось внутри, как будто почувствовало намерение Марионетки причинить вред своему Кукловоду.

Все внутри нее требовало броситься в его комнату, но Эмберлин не торопилась. Она хотела подкрасться как можно ближе, чтобы дать волю дикой ярости, которая клокотала в ней, и проломить ему череп тяжелым подсвечником прежде, чем он успеет охнуть. Дрожа всем телом, она медленно повернула ручку и открыла дверь.

Комната была погружена в полумрак. Лишь слабый луч света от ближайшего уличного фонаря проникал в окно и оранжевыми бликами падал на пол. Закрыв за собой дверь, Эмберлин со щелчком провернула ключ в замке и съежилась от раздавшегося громкого звука. Она перевела взгляд на Малкольма, но он лишь с тихим стоном перевернулся на спину.

Она направилась к нему, крепче сжимая пальцами подсвечник. Его рубашка была задрана, обнажая кожу живота – бледную, точно как у мертвеца. На шее мерно бился пульс. В уголке широко открытого рта блестела капелька слюны, а с каждым его храпом запах вина, стоявший в воздухе, только усиливался. Вот бы все те люди, которые восхищались его очаровательной улыбкой и ловили каждое его слово, могли увидеть Малкольма сейчас.

Эмберлин сделала глубокий, прерывистый вдох. Она подошла еще ближе и посмотрела на спящее тело великого Кукловода. Его любили в Нью-Коре и почитали в Парлиции. Его ненавидели те, кто знал, кем он является на самом деле. Те, кто не велись на его напускное обаяние, дорогие костюмы, изысканные вечеринки и набитые монетами карманы. Те, кто видел в нем лишь прогнившего человека.

Человека, который разлучил Эмберлин с ее семьей и втянул в новую жизнь, которую она совершенно не понимала. Человека, который украл все ее воспоминания, оставив лишь проблески того, кем она должна была стать, случись все иначе. Человека, который вырвал каждую Марионетку из привычной жизни и обрек на проклятое существование. Человека, который уничтожил Хэзер, Эсме и бог знает сколько еще неизвестных Марионеток, о которых он никогда не упоминал. Человека, который прямо сейчас медленно убивал Алейду.

Он заслуживал страданий всего мира.

Эмберлин шагнула вперед, упираясь голенями в каркас его кровати. Она наслаждалась этим сладким ощущением его уязвимости. Ее сердце бешено колотилось о ребра, пока она смотрела, как поднимается и опускается его грудь, а подсвечник в ее руке жаждал хаоса. Эмберлин надеялась, что призраки ее давно потерянных и неизвестных сестер каким-то образом наблюдают за ней сейчас. Что они стоят у нее за спиной, натянув на лица прекрасные, порочные улыбки в ожидании металлического привкуса крови. Она представляла их присутствие, похожее на теплые дружеские объятия, и придумывала их ободряющий шепот – их мольбы отомстить за украденные души и муки, которые они пережили по вине Малкольма.

Эмберлин занесла подсвечник высоко над головой. В ее сознании бушевало цунами из ненависти и гнева. Кровь застыла в жилах, а тишина в комнате буквально оглушала. Она прицелилась в мягкую часть его виска, чтобы нанести смертельный удар.

На мгновение Эмберлин задумалась о том, какое сладостное чувство испытает в момент его смерти. Как легко станет на душе, когда тяжесть проклятия внутри нее просто исчезнет, испарится. Как чудесно будет не чувствовать в венах ничего, кроме собственной крови и адреналина. Эмберлин улыбнулась, и ее глаза потемнели.

В животе у нее все сжалось, улыбка сменилась оскалом, и она замахнулась.