Эмберлин двигалась по коридорам Театра Пламени, чувствуя себя безвольной. Безжизненной. До конца представления Малкольм жадно следил за танцем Габриэль на сцене под ними, словно выслеживающий свою жертву охотник, а Эмберлин старалась сохранять самообладание. Она сохраняла невозмутимое выражение лица и тогда, когда склонила голову в знак прощания и выразила благодарность Малкольму, прежде чем он высадил ее у театра и отправился в Парлицию на поиски вина и богатых знакомств.

Эмберлин на ходу вытащила шпильки из прически, и ее локоны рассыпались по лицу, собирая горячие слезы, которые теперь стекали по щекам. Ее дыхание прерывалось от едва сдерживаемых рыданий, пока она, спотыкаясь, брела в темноте.

Только не Алейда. Пожалуйста, только не ее лучшая подруга. Мысль о том, что придется жить без нее, была невыносима. Как она могла не заметить, что происходит с лучшей подругой? Почему ничего не заподозрила, ведь все это время Алейда горбилась, а ее глаза были более тусклыми и уставшими, чем обычно? Эмберлин настолько поглотило ее желание сбежать, ее решимость уничтожить человека, который запер их в клетке, что ей даже в голову не пришло, что лучшая подруга могла погибнуть так скоро после Хэзер.

Сознание Эмберлин затуманилось, а все мысли словно рассеялись, пока она шла по темным коридорам к своей комнате. Стены паники все сильнее смыкались вокруг нее, и она начала задыхаться.

Внезапно на полу что-то зашевелилось, и она замерла. Сердце ее бешено заколотилось, словно вот-вот выскочит из груди. Скрытая в темноте фигура сидела, сгорбившись, у двери спальни Эмберлин. Существо никак не отреагировало на ее появление.

– Этьен? – прошептала Эмберлин; ее голос был больше похож на хныканье. Она сморгнула пелену слез, застилавшую глаза.

Фигура повернула голову и посмотрела на нее. Потом медленно поднялась на ноги.

Эмберлин сделала глубокий вдох.

– Алейда? – Ее сердце сжалось, когда сестра остановилась и на мгновение заколебалась. На ней был плащ с капюшоном, скрывавшим большую часть ее лица.

– Я ждала, когда ты вернешься, – сказала Алейда срывающимся голосом. – Мы можем поговорить?

Эмберлин подошла ближе, едва различая подругу в темноте коридора. Ее руки и ноги дрожали, а горло болело от сдерживаемого отчаяния. Это правда? Она правда умирала?

Когда Эмберлин приблизилась, Алейда замерла. Просто наблюдала, как Эмберлин протягивает руки и, осторожно взявшись за края капюшона, снимает его с ее головы.

Желудок Эмберлин сжался.

Кожа вокруг глаз Алейды потемнела так, что они стали похожи на две впадины. Свет фонаря подчеркивал болезненность кожи, а ее грудь тяжело вздымалась, будто не хватало воздуха. Ее губы начали опухать и трескаться.

Она выглядела так же, как Эсме. Как Хэзер.

Алейда выглядела так, будто вот-вот умрет.

– Ты плачешь, – прошептала Алейда. – Что случилось?

В груди у Эмберлин что-то раскололось. Она издала гортанный вопль, эхом разнесшийся по коридору, и прижала ладонь ко рту, чтобы сдержать еще один крик. Она едва почувствовала, как руки Алейды обвились вокруг нее, не заметила, как Алейда нащупала дверную ручку и затащила ее в комнату. Внутри нее бушевали только ярость, страх и печаль. Она целиком и полностью состояла из невыносимого горя, а не из плоти и крови. Когда дверь за ними закрылась, девушки рухнули на пол, отчаянно цепляясь друг за друга. Пространство вокруг заполнили их горькие рыдания и бешено бьющиеся сердца.

– Я надеялась, что он лжет, – выдавила Эмберлин. – Я хотела, чтобы он солгал.

– Он знает? – заикаясь, спросила Алейда.

Эмберлин зажмурилась, и по щекам ее потекли горячие слезы. Она не могла рассказать Алейде о Габриэль. Не могла рассказать ей и о том, что Малкольм уже нашел ей замену и теперь терпеливо ждет, когда ее жизнь оборвется. Эмберлин просто кивнула и уткнулась лицом в шею Алейды, сосредоточившись лишь на крепких руках, обнимающих ее. Она пыталась почерпнуть из них хоть какое-то подобие силы, но ничего не выходило.

– Я знаю, что в последнее время мы не общались, Эмбер, – после небольшой паузы сказала Алейда дрожащим голосом. – Но, прошу, поговори со мной. Не знаю, сколько времени у меня осталось, и я хотела, чтобы ты знала. Хотела, чтобы моя лучшая подруга знала.

– Ты этого не заслуживаешь, – с нажимом произнесла Эмберлин. – Боже мой, ты этого не заслуживаешь.

Привалившись к двери, они вновь разразились судорожными рыданиями, которые постепенно сменились тихими всхлипываниями.

Утекали последние секунды. Они не знали, сколько им осталось, но совсем скоро Алейда падет. Совсем скоро Эмберлин потеряет еще одну частичку души.

* * *

Эмберлин убаюкивала Алейду до тех пор, пока та не погрузилась в беспокойный сон. Она прижимала ее к себе, даже когда подруга уткнулась в подушку, а ее слезы высыхали на простынях. Сердце Эмберлин разбивалось снова и снова.

Немного успокоившись, девушки забрались на кровать и натянули простыни на головы, словно могли отгородиться от всего мира, – так они делали раньше, когда только стали новенькими Марионетками. Они говорили о времени, проведенном вместе, обо всем и ни о чем одновременно. Они улыбались сквозь слезы, вспоминая о причинах для смеха, которые находили даже в темноте своего существования. Они говорили об Эсме, Хэзер и о том, что их ждет после смерти.

Алейда объяснила, что не хотела беспокоить Эмберлин или кого-то из других сестер. Днем она чувствовала себя достаточно хорошо и могла скрывать, что проклятие медленно убивает ее. Но ночью оно терзало ее, проникая до мозга костей. Вонзалось зубами в сердце, легкие, желудок. Грызло и поедало ее до тех пор, пока она больше не смогла скрывать свое состояние. Ее время заканчивалось, и кто-то должен был узнать об этом.

Эмберлин прижимала подругу к себе так крепко, как только осмеливалась, чтобы не усугублять боль от разлагавшегося внутри нее проклятия. Горячие слезы вновь потекли по ее щекам, намочив волосы Алейды.

Эмберлин любила свою лучшую подругу, свою сестру, и мысль о том, что она может вот-вот потерять ее, ощущалась так, словно весь мир раскололся на части. И она не знала, получится ли собрать осколки. Всепроникающее чувство опустошенности танцевало внутри бушующего горя.

Перед мысленным взором промелькнули образы угасающей Алейды. Распухший язык, покрытые чернильными пятнами губы. Запах, этот гнилостный, кислый запах, когда проклятие наконец-то овладевало Марионетками в самый последний раз. Эмберлин быстро прогнала эту ужасную картинку из головы и стиснула зубы. Еще больше слез покатилось по щекам.

Пока они лежали, крепко прижимаясь друг к другу, Эмберлин молча изучала лицо Алейды и ее сияющую кожу. Если у нее проявились такие же симптомы, как у Хэзер, как у Эсме, то, по оценкам Эмберлин, жить Алейде осталось не больше двух недель, в лучшем случае три. Она вполне могла бы дожить до закрытия шоу в Парлиции, могла бы даже вернуться в Нью-Кору, если бы они уехали вскоре после выступления, но на этом все. Время Алейды истечет.

Убедившись, что сестра заснула, Эмберлин медленно выпустила ее отяжелевшее тело из объятий и отодвинулась, а потом натянула простыню Алейде до подбородка.

Она не могла занять место Алейды – не могла просто уговорить гнилостное проклятие перейти на нее, чтобы спасти свою лучшую подругу от смерти, которая неуклонно приближалась к ней. Но могла сделать кое-что другое.

Малкольм должен был умереть, чтобы она и ее сестры, наконец, стали свободны. Чтобы нити, связывающие их всех вместе, оборвались.

Эмберлин собиралась держать Алейду и остальных сестер подальше, пока не разберется, чего хочет Этьен, потому что не до конца понимала его намерения. Она собиралась сделать все возможное, чтобы они не были замешаны в ее преступлениях.

Но теперь, когда смерть Алейды нависала над головой, словно лезвие гильотины, настало время рискнуть – и будьте прокляты, тени смотрящие. Эмберлин больше не желала терять ни минуты, пытаясь поговорить с Этьеном. Ее больше не волновало, что он знает и откуда.

Она стояла у кровати, глядя на дрожащую Алейду, хотя в комнате было очень тепло. Эмберлин наклонилась и поцеловала ее в лоб.

– Мне так жаль. Мне правда очень жаль, – прошептала Эмберлин сестре на ухо. – Но есть еще один шанс. Еще один способ спасти тебя. – Она глубоко вздохнула. – Я люблю тебя.

С этими словами Эмберлин взяла тяжелый подсвечник со своего туалетного столика и вышла из комнаты.