Премьера прошла с оглушительным успехом. Отзывы были потрясающими. На следующий день перед утренним представлением Малкольм и мадемуазель Фурнье собрали Марионеток вместе, и она вслух зачитала восторженные рецензии. С каждым новым хвалебным комментарием улыбка Малкольма становилась все шире и шире. А на следующем выступлении он заставил Эмберлин танцевать еще более страстно и усердно, так что к концу шоу ее тело молило об отдыхе.

Каждый раз, когда тень появлялась вынудить Фауста расстаться с душой, смятение Эмберлин только росло. Его знакомые и успокаивающие прикосновения всегда пускали огонь по коже и заставляли ее трепетать от наслаждения. Все это приобретало более глубокий смысл. Мурашки от невысказанных тайн появлялись везде, где бы она ни находилась, где бы тень Этьена ни касалась ее. Так долго его прикосновения были единственным, что удерживало Эмберлин в собственном теле. И как приятно было осознавать, что все ее подозрения, которые она хранила глубоко в душе, оказались правдивыми. Тень и правда представляла собой нечто большее. Юноша, которого она так долго молила стать реальным, на самом деле скрывался в недрах театра, где теперь обитала и сама Эмберлин.

Она хотела найти его настоящего, потребовать ответов и распутать странную паутину эмоций, которая поглощала ее в часы бодрствования. По ночам Эмберлин сваливалась в постель от усталости, вызванной вечерним выступлением, а дни ее были заполнены промежуточными репетициями и дневными шоу.

Каждый раз, когда у нее выдавалась свободная минутка, она брала книгу Этьена со словарем и принималась читать, теребя в пальцах браслет с выгравированным именем «Флориса», будто это как-то могло ей помочь. Но перевод продвигался медленно. Вскоре слова и вовсе превратились в сплошные закорючки, а в глубине души возросло разочарование, поскольку она могла распознать только основные слова: кровь, смерть и повелитель. Чаще всего Эмберлин ловила себя на том, что просто смотрит на маленькую фигурку, которая, она могла поклясться, глядит на нее в ответ. Она быстро сдалась – слишком устала, чтобы улавливать смысл прочитанного.

Прежде чем заснуть, Эмберлин каждый вечер вглядывалась в полумрак комнаты, думая о нем.

Об Этьене.

Она надеялась почувствовать на себе его пристальный взгляд, но он все не возвращался.

Кем он был? Как Малкольм мог вызывать его тень и здесь, и в Нью-Коре? Как этот юноша при ярком свете превращался в крупицы пыли, но при этом выглядел таким реальным, когда скрывался во тьме? Что связывало его с Малкольмом и ее проклятием? Почему он больше не показывался на глаза?

Эмберлин пыталась выманить его. Она бродила по темноте, когда у нее хватало сил бодрствовать, но он был неуловим. Дни проходили мимо, а Эмберлин так и не приблизилась к пониманию того, кто такой Этьен и что все это может означать для нее лично. Если раньше он был настолько очарован ею, что следил за каждым шагом, то сейчас он словно растерял весь интерес к ней.

Разочарование и любопытство Эмберлин достигли предела.

Она приняла решение. Сегодня вечером, когда вернется с очередного нелепого мероприятия, на которое Малкольм пригласил ее некоторое время назад, она снова отправится в заброшенный реквизиторский подвал и, порывшись в его вещах, сделает заявление, которое он просто не сможет проигнорировать. Она заставит его рассказать всю правду, чтобы она могла наконец-то осуществить свой план. Спасти себя – спасти своих сестер.

Эмберлин нанесла последние штрихи в свой макияж – более сдержанный, чем для выступлений, но достаточно яркий, чтобы порадовать Малкольма и того мецената, с которым ее неизбежно познакомят сегодняшним вечером. Что бы они ни делали, где бы ни находились, Малкольм всегда ожидал, что его Марионетки будут выглядеть безупречно, поэтому Эмберлин приходилось тратить на прихорашивание время понапрасну. Она посмотрела на опустошенные глаза в отражении зеркала, которое кто-то заменил после того, как она выдумала историю, будто случайно ударила его подсвечником. Эмберлин провела рукой по красиво уложенным огненно-рыжим локонам, обрамлявшим лицо.

Внезапно раздался настойчивый стук в дверь.

Эмберлин выпрямилась и нахмурилась. Они с Малкольмом договорились встретиться в фойе театра.

– Войдите?

Дверь открылась, и она увидела в коридоре несколько силуэтов, освещенных огнем очага, который недавно разожгла служанка.

Ее сестры.

Эмберлин наблюдала, как Ида, Мириам, Розалин, Джиа, Анушка, Грейс и Алейда прошли в центр комнаты и закрыли за собой дверь. Их брови были одинаково нахмурены. Мгновенно повисло неловкое молчание. Эмберлин встретилась взглядом с Алейдой. Ее глаза потускнели и налились кровью, а она сама выглядела так, словно из нее выкачали всю жизненную энергию.

– Что все это значит? – спросила Эмберлин с ноткой раздражения, обращаясь исключительно к Алейде.

Но Джиа первой шагнула вперед и вздернула подбородок.

– Мы беспокоимся о тебе, – сказала она. В ее широко открытых глазах плескалась печаль.

– Беспокоитесь? – переспросила Эмберлин. – Я понятия не имею, с чего бы вам беспокоиться. – Она попыталась придать голосу больше недовольства, но в груди у нее все сжалось, и тот дрогнул на последних словах. Она сглотнула, пытаясь избавиться от внезапного комка в горле.

Розалин нетерпеливо вздохнула.

– Хватит пороть чушь. Мы понимаем, что тебе нужно личное пространство. Ты дольше всех живешь такой жизнью. Ты устала. Но твое поведение в последнее время – это уже слишком, даже для тебя самой. Как главная Марионетка, ты должна помогать новым танцовщицам адаптироваться, но ты и двух слов не сказала Грейс, с тех пор как мы показали ей наш театр в Нью-Коре. Мы все делали без тебя.

Эмберлин встретилась с раздраженным взглядом Розалин.

– Грейс не моя ответственность, – сказала она, игнорируя Грейс, которая прожигала ее глазами. – Помогать начинающим танцовщицам не входит в мои обязанности. Я не жалею, что меня не было рядом, чтобы помочь тебе подержать ее за руку.

– Мы просто хотим сказать, – вмешалась Алейда прежде, чем Розалин успела возразить, – что ты изменилась. Ты продолжаешь отталкивать нас. Не приходишь к нам в комнату по вечерам, почти не разговариваешь, а кожа у тебя бледная, как у привидения. Ты даже не пошла с нами исследовать Парлицию, что совершенно на тебя не похоже. Раньше ты использовала любой повод, чтобы выйти на улицу. – Алейда шагнула вперед.

Эмберлин сжала челюсти.

Марионетки молчали, ожидая ее ответа. Какого-нибудь объяснения.

Потом Мириам подала голос:

– Нам известно, что произошло на железнодорожной станции. И мы понимаем. Мы не упоминали об этом раньше, потому что не хотели расстраивать тебя еще больше.

– Пожалуйста, поговори с нами, – прошептала Джиа.

Грудь Эмберлин сжалась.

Она хотела рассказать им. Хотела рассказать им все, хотела, чтобы сестры заключили ее в объятия и пообещали, что с ней все будет хорошо. Она хотела утонуть в их пышных юбках и вдохнуть аромат розовой пудры.

Но не могла позволить им стать частью своего плана. Своей мести. Поэтому ей нужно было оттолкнуть их как можно дальше. Так, чтобы никто никогда не связал их с ее преступлением.

Ей нужно было оттолкнуть их, чтобы защитить.

Трещина в ее груди затянулась. Эмберлин нежно улыбнулась.

Она надела дорожный плащ и завязала шнурок на шее.

– Извините меня, – сказала она, проскальзывая мимо сестер. – Малкольм ждет.

Эмберлин открыла дверь и вышла в коридор, чувствуя, как обжигающие взгляды сверлят спину.

* * *

Эмберлин не спросила, куда они направляются, а Малкольм не стал делиться информацией. Она сидела в затененном, трясущемся автомобиле, сложив руки в перчатках на коленях и устремив взгляд в окно, но едва ли замечала улицы Парлиции, мимо которых они проезжали. Она почти вжималась в сиденье, стараясь казаться как можно меньше, в надежде, что Малкольм забудет о ее присутствии.

Машина резко остановилась. Эмберлин выпрямилась и вылезла из салона, изучая, где они находятся.

Они стояли на ярко освещенной улице. Газовые фонари отбрасывали блики света и тени на здания жемчужного оттенка. Парлицию покрывал густой снежный покров, а ледяная ночь пронзала ее плоть насквозь. Эмберлин плотнее закуталась в плащ.

Малкольм с сияющими глазами присоединился к ней на тротуаре и внезапно развел руками. Эмберлин вздрогнула, но он притворился, что ничего не заметил, и спросил:

– Ну, что думаешь?

Эмберлин перевела взгляд на строение перед ней, когда их машина, хрустя шинами по снегу, поехала прочь. В воздухе царила веселая атмосфера, и всюду разносился легкомысленный смех. Люди в изысканных нарядах направлялись в театр с красноречивым названием Le Théâtre de Liberté. Театр Свободы. Мерцание свечей струилось сквозь необычайно высокие окна, окрашивая снег в оранжевые и золотые тона. Над дверьми висела деревянная вывеска с крупными черными буквами, гласящими: «Габриэль Марсель в полете голубки».

– Театр? – осмелилась спросить Эмберлин, хотя уже знала ответ. На самом деле она хотела задать вопрос: «Зачем ты привел меня сюда?»

– Точно! – ответил Малкольм так громко, что несколько прохожих подпрыгнули на месте. Их глаза расширились при виде Эмберлин, но ни один из них не попытался к ней приблизиться. Эмберлин внимательно наблюдала за тем, как они перешептывались между собой и указывали на нее пальцами. Похоже, теперь даже жители Парлиции знали о принцессе Нью-Коры. – Это мой тебе подарок. Подумал, что раз на сегодняшний вечер у нас не запланировано представление, тебе не помешало бы немного отдохнуть от театра.

– В… другом театре? – Горькие слова вырвались прежде, чем Эмберлин успела их остановить. У нее внутри все сжалось, когда Малкольм прищурился. – Спасибо, – быстро добавила она. – Я уверена, это будет замечательное представление.

Малкольм положил руку ей на плечо, и каждый мускул в ее теле напрягся.

– Я твой друг, Эмберлин, – тихо сказал он и провел большим пальцем по ее скуле. Эмберлин уставилась на сверкающий снег, лишь бы не встречаться с ним взглядом. – И мне хотелось побаловать звездную Марионетку. Я не хочу причинять тебе боль, поверь мне. Иногда просто вынужден это делать. Мне самому все это не нравится.

Эмберлин кивнула, чувствуя, как к горлу подкатывает желчь.

– Спасибо, – пробормотала она. Во рту у нее появился кислый привкус.

– Давай зайдем внутрь. Я выкупил целую ложу, знаешь ли. О, и еще кое-что. Сегодня здесь будет присутствовать много влиятельных людей. Важных людей – для нас обоих. Так что убери с лица эту недовольную гримасу. Я даже позволю тебе сделать это самостоятельно. – Малкольм самодовольно посмотрел на нее сверху вниз, как будто его отказ от использования проклятия, чтобы заставить ее счастливо улыбаться, был величайшим подарком, который он когда-либо делал.

Эмберлин стиснула зубы. И натянуто улыбнулась.

– Прекрасно, – промурлыкал Малкольм, наконец убирая руку с ее щеки.

Эмберлин последовала за ним в Театр Свободы. Оказавшись среди мерцающих отблесков свечей, она делала именно так, как велел Малкольм: кивала и улыбалась каждому незнакомцу, который узнавал ее при встрече. Она проходила сквозь толпу, собравшуюся в фойе и рвавшуюся заговорить с ней, и притворялась взволнованной, словно только здесь и мечтала находиться. Малкольм провел ее мимо всех важных и значимых гостей, чтобы они увидели, что он привел на вечер свою ведущую танцовщицу и одаривал ее ослепительной улыбкой.

Только когда они с Малкольмом вошли в уединенную ложу и дверь за ними закрылась, Эмберлин позволила себе перестать улыбаться. Она плюхнулась в кресло, равнодушно разглядывая толпу зрителей внизу. Гул зрительного зала отдавался у нее в голове.

Малкольм сидел рядом с ней и о чем-то бесцельно болтал, как будто они и впрямь были старыми добрыми друзьями. Она лишь кивала в ответ и отодвигалась, чтобы его горячее дыхание не касалось ее волос. Делала все возможное, лишь бы не обращать внимания на его руку, которую он лениво закинул на спинку ее кресла.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем оркестр заиграл. Нежный, плавный удар смычка по струнам заставил публику разом замолчать. Эмберлин придвинулась к барьеру ложи, используя музыку как предлог, чтобы отстраниться от Малкольма. Она сложила руки на перегородке, опершись на них подбородком, и уставилась на сцену.

Свечи в канделябрах погасли. Появились танцовщицы в белых корсажах, мерцающих в ярком свете софитов. Эмберлин наблюдала, как они изящно тянут носочки, исполняя арабески[5], и старалась не поддаваться приступам зависти. Старалась не завидовать их свободе, небрежности, с которой они двигали телами, словно не существовало реальности, где они не могли бы контролировать собственные движения. Самостоятельно. По-настоящему.

На сцену грациозно вышла новая танцовщица, и зрительный зал взорвался бурными аплодисментами и свистом. Эмберлин нахмурилась, глядя на девушку, на сцену, которая принадлежала ей и только ей одной. Она присоединилась к танцу, и аплодисменты сменились восторженной тишиной. Видимо, это и есть та Габриэль Марсель. С вывески над дверью театра. Девушка, на которую все пришли посмотреть.

Каждый ее шаг был идеальным. Безупречным. Каждый кабриоль[6], каждое плие[7] было сбалансировано. Искусно.

Она была невероятна.

– Вау, – прошептала Эмберлин себе под нос.

Она давно не видела, чтобы кто-то так танцевал: потому что хотел, а не потому, что был вынужден. Прошла целая вечность с тех пор, как танец казался Эмберлин воплощением красоты, чем-то прекрасным и удивительным, выражением жизни в ее самой чистой и страстной форме, а не актом насилия. Она почти забыла, как выглядит танец. И уж точно забыла, каково это – чувствовать его. Сердце Эмберлин сжалось, а в животе что-то шевельнулось.

Желание.

Ее глаза наполнились слезами, как только она осознала, какие эмоции переполняют ее. Она искренне завидовала и в то же время обожала девушку, которая танцевала на сцене перед ней. Хотела познакомиться с ней поближе. Хотела быть ею. Эмберлин жаждала посвятить всю свою жизнь танцам. Чтобы движения были ее собственным выбором, чтобы ее сердце горело страстью и желанием, как она и мечтала, а не сжималось в страхе.

– Впечатлена?

Эмберлин оцепенела, когда Малкольм наклонился ближе и его горячее дыхание защекотало ей шею. Она почти забыла о его присутствии. На какое-то блаженное мгновение в этом мире остались только она и девушка, танцующая на сцене. Эмберлин сглотнула, пытаясь побороть отвращение, которое тут же всколыхнулось внутри нее. Но прежде, чем она успела ответить, Малкольм продолжил:

– Это Габриэль Марсель, – прошептал он. – Я познакомился с ней и ее нынешним театральным руководителем на балу, который мадемуазель Фурнье устроила в честь нашего приезда. Она лучшая танцовщица во всей Парлиции – не считая тебя, конечно.

Эмберлин едва не покачала головой. Вместо этого она тихо хмыкнула в знак согласия, надеясь, что Малкольм наконец отодвинется. Она хотела понаблюдать за Габриэль. Мечтала о том, чтобы она перенесла ее куда-нибудь еще – куда угодно, но подальше от этого мира.

Но Малкольм не отодвинулся. В воздухе между ними повисло что-то гнетущее. Дыхание Малкольма сбивалось от волнения, когда он произнес следующие слова:

– Возможно, совсем скоро нам понадобятся ее услуги. Не хочу снова оказаться застигнутым врасплох, как было с внезапной кончиной Хэзер.

Эмберлин не удержалась и повернулась к Малкольму. Ее глаза расширились.

– Что? – прошептала она тихим голосом, но он резал горло, как осколки стекла. Головокружение накатило на нее со скоростью атакующей гадюки. Паника охватила все тело.

Она умирала. Она была следующей, а Малкольм, играя в свою извращенную игру, привел ее посмотреть на несчастную душу, которая заменит ее, когда от нее не останется ничего, кроме праха в земле.

– М-меня? Чтобы заменить меня? – выдавила она дрожащим голосом, сглатывая комок в горло.

Малкольм склонил голову набок, и его белые зубы, похожие на клыки, сверкнули в темноте.

– О нет, моя дорогая, ненаглядная Эмберлин. Не ты.

Эмберлин даже не заметила, как он поднял руку, чтобы лениво поиграться с ее волосами. Все ее внимание было сосредоточено на словах Малкольма, повисших в воздухе и отдававшихся громом у нее в груди. Но все внезапно стихло, когда она осознала их смысл.

Нет. Нет.

Губы Малкольма растянулись в легкой усмешке. Он продолжал накручивать локон на палец.

– В чем дело? Неужели ты так зациклилась на себе, что даже не заметила состояние своей лучшей подруги? Какой ужас! – сухо усмехнулся Малкольм. – Я думал, это очевидно. Хотя, возможно, это я стал внимательнее присматривать за вами, после того как скончалась последняя девушка. Но теперь я хорошо подготовился. Уверен, ты, моя умная Эмберлин, тоже поняла, что те, кто недостаточно силен, погибают от моего дара.

Малкольм удовлетворенно вздохнул.

– Поэтому ты пыталась сбежать, да? Я бы сильно не волновался, моя дорогая, – промурлыкал он. – Я надеюсь, что ты пробудешь со мной еще очень, очень долго. Чтобы приветствовать каждую будущую танцовщицу нашей труппы. Мне просто нужно найти больше таких, как ты, и тогда мы станем поистине идеальны. Неудержимы. Мы должны лишь заменять более слабых, когда они падают.

Он многозначительно посмотрел на девушку, танцующую на сцене.

Нет. Пожалуйста, нет. У Эмберлин защемило в груди. Малкольм наклонился ближе, лениво перебирая ее прядь между большим и указательным пальцами. Он наслаждался ее болью, а злоба словно сочилась из каждого его слова.

– Габриэль Марсель станет моей следующей Марионеткой. Габриэль заменит Алейду.