Глубокой ночью, когда пропели часы на древней башне, разнося мелодию над покрытыми инеем крышами Парлиции, Эмберлин сидела в постели, накрывшись одеялом по пояс. Книга Этьена раскрытой лежала у нее на коленях. На прикроватной тумбочке горел фонарь, а в камине мерно полыхал огонь. Прищурившись, Эмберлин перелистывала страницы и время от времени поднимала взгляд на тени в своей комнате, надеясь, что таинственный юноша вернется. Она сотню раз прокрутила в голове их странную встречу, но каждый раз возвращалась к двум фактам. Она была уверена, что раньше они каким-то образом встречались. И что ей очень хотелось увидеть его снова, чтобы его появление утолило ее любопытство. Эмберлин представляла, как его необычные руки словно из пыли ласково гладят книгу, лежащую сейчас у нее на коленях. Снова и снова задавалась вопросом, кто он такой и что собой воплощает.

Эмберлин не поняла ни слова из того, что было написано в пыльном фолианте, однако он выглядел настолько древним, что там точно должно было содержаться что-то важное. Нечто такое, что много значило для таинственного теневого юноши, раз он хранил его рядом с собственной постелью. Монстры не хранят вещи. Монстры не умеют читать. Так откуда же у него эта книга?

Вскоре Эмберлин бросила переводить замысловато написанные чернилами иностранные слова, по которым водила кончиками пальцев, и обратила внимание на картинки.

Сверкающие челюсти. Заостренные когти. Мертвое тело в луже крови и со странными символами, отмечающими землю вокруг. При виде каждого изображения Эмберлин вздрагивала, ей казалось, словно из темного угла комнаты вот-вот выскочит что-то страшное и схватит ее, но она все равно не могла оторваться от просмотра.

Рассеянно поглаживая пальцами имя на браслете, она перевернула следующую страницу и нахмурилась. Там, в середине книги, лежала неиспользованная спичка. Этьен отметил место. Эмберлин тут же выпрямилась и с усиленным интересом уставилась на страницу. Пытаясь прочесть название, она прищурилась, словно только так могла раскрыть его значение.

Но этот странный язык был ей совершенно незнаком.

Взгляд ее упал на изображение, и она чуть не отпрянула. На нем были запечатлены две фигуры, стоящие лицом друг к другу. Одна из них раскинула руки в стороны, как будто дирижировала оркестром. Другая сгорбилась, сжимая в кулаке рукоять ножа, который был погружен глубоко в его грудь – все выглядело так, будто он сделал это сам с собой. Эмберлин прищурилась, наклоняясь ближе, чтобы разглядеть детали. Выражение отчаяния на лице того, кто держал оружие. Ликование в глазах того, кто поднял руки. Кто, казалось, изучал ее в ответ.

Эмберлин все же отпрянула, а сердце у нее внезапно ушло в пятки. Она захлопнула книгу и, проверив, на месте ли спичка, осторожно положила ее на пол. Свернувшись калачиком, уставилась на пустую красную обложку и смотрела на нее до тех пор, пока ее пульс не выровнялся.

Она не знала точно, что именно увидела на странице. Но у нее была догадка, почему таинственный юноша отметил эту страницу с одними изображениями.

Эмберлин молча теребила пальцем браслет на запястье, пока мысли беспокойно метались у нее в голове. Юноша, обитавший в заброшенном реквизиторском подвале, знал о ее проклятии. Он также каким-то образом заполучил книгу, в которой, казалось, в подробностях описывалось все то, что с ней происходило. Он преследовал ее с какой-то целью. Однако она не понимала ни слова и нуждалась в ком-то, кто помог бы ей разобраться с переводом. Возможно… она нуждалась в помощи того, кто готов предложить ей все, что она пожелает.

Эмберлин вздохнула, глубже зарываясь в простыни. Наконец, она поняла, что делать дальше.

Завтра она нанесет визит мадемуазель Фурнье. План был не идеален, но если Эмберлин сможет проявить мимолетный интерес к содержанию книги, то, возможно, мадемуазель Фурнье прольет немного света. Возможно, Эмберлин узнает, что написано на страницах, которые, насколько она была уверена, каким-то образом описывали проклятие, текущее по ее венам и венам ее сестер.

* * *

Малкольм выглядел необычайно довольным собственной щедростью, и Эмберлин хотелось стереть с его лица самодовольную улыбку. Он стоял в фойе Театра Пламени, одетый в свое лучшее шерстяное пальто и дорогой цилиндр, и наблюдал за оживленной суетой. Золотистое сияние утреннего солнца окружало его. Он ворвался в столовую и объявил за завтраком, который Эмберлин едва успела проглотить, что собирается отпустить танцовщиц на прогулку по Парлиции, раз уж по выходным у них нет репетиций.

Марионеток тут же охватило волнение, и они поспешили в комнаты, чтобы надеть свои самые теплые платья и пальто и причесать волосы. Эмберлин проигнорировала их приглашения подготовиться вместе и вместо этого удалилась в свою спальню. Теперь, когда она подошла к Малкольму в фойе, одетая только лишь в простое платье с длинными рукавами и без пальто, которое согрело бы ее, Марионетки прервали оживленные разговоры и вопросительно посмотрели на нее. Высоко подняв подбородок, несмотря на нервные спазмы в животе, Эмберлин направилась прямиком к Кукловоду.

– Сэр, – сказала она, ожидая, когда он обратит на нее внимание. Она прекрасно знала, что на публике к нему надо обращаться со всеми почестями. – С вашего позволения, я бы хотела остаться.

Эмберлин проигнорировала Розалин, скривившуюся от смущения, и сосредоточилась на Малкольме. Он смотрел на нее, склонив голову набок.

– Позволь уточнить. Ты, Эмберлин, не хочешь увидеть Парлицию? Другой такой возможности у тебя не будет, знаешь ли. Как только начнется шоу, я буду слишком занят, чтобы согласовать такие поездки.

В груди Эмберлин заныло от нетерпения, но она быстро подавила это чувство. Ночью она отправилась спать с твердым намерением осуществить сегодня другие планы и собиралась довести каждый из них до конца.

– С вашего позволения, сэр, – повторила Эмберлин, ничего больше не объясняя.

Малкольм огляделся по сторонам, чтобы посмотреть, кто их слушает. По фойе сновали различные служащие Театра Пламени, украдкой поглядывая на труппу. Его губы сжались в тонкую линию. Эмберлин прекрасно знала, что у него должна быть веская причина, чтобы отказать в столь простой просьбе. Особенно когда вокруг находились другие люди, наблюдающие за его реакцией.

В конце концов напряжение спало, и Малкольм пожал плечами.

– Оставайся, если предпочитаешь дуться в своей комнате вместо прогулки по городу. Давайте, девочки, пора идти. – Он поманил к себе элегантно одетых молодых ребят, апатично слонявшихся вокруг, и те внезапно оживились и поспешили вперед, обходя Марионеток с фланга. – Наши сопровождающие проследят, чтобы ни к кому из вас не приближались посторонние.

Ее сестры начали выходить из парадных дверей, и Эмберлин покачала головой. Она подпрыгнула, когда перед ней остановилась Розалин, а Алейда встревоженно плыла позади, прислушиваясь к их разговору.

– Ты сошла с ума? – резко спросила Розалин, помогая Эмберлин восстановить равновесие.

– Нет. Устала, – коротко ответила Эмберлин и развернулась на каблуках. Она пошла прочь, даже не останавливаясь помахать сестрам на прощание, когда они отправились исследовать улицы, которые ей так отчаянно хотелось увидеть.

– Скорее, не хочешь проводить с нами время, – услышала она бормотание Розалин у себя за спиной. Эмберлин вздрогнула, но продолжила упрямо идти вперед, пока шум удаляющихся Марионеток не превратился в тихий гул.

Она быстро заглянула в свою комнату, чтобы взять древний фолиант, который украла у юноши из заброшенного подвала с реквизитом, а затем отправилась на поиски кабинета мадемуазель Фурнье.

Долго искать не пришлось. Позолоченная дверь находилась прямо по центру широкого коридора, облицованного роскошным мрамором и залитого ярким светом. На золотой табличке было выгравировано имя мадемуазель Фурнье. Эмберлин встала лицом к двери, чувствуя, как сердце ее бешено заколотилось.

Мадемуазель Фурнье сказала, что Эмберлин может обращаться к ней по любому поводу, и все же это не означало, что она доверит кому-то свои секреты – не тогда, когда, казалось, была так близка с Малкольмом. Но какой еще выбор был у Эмберлин? Она не умела читать на их языке, и ей нужен был кто-то, кто раскроет тайны древнего фолианта. Она должна выяснить, что известно Этьену.

Эмберлин глубоко вздохнула и постучала костяшками пальцев по массивному дереву, крепко сжимая книгу.

Она не могла сказать, послышались ли ей шаги по ту сторону или то был стук ее сердца, но вскоре дверь распахнулась, и на пороге показалась мадемуазель Фурнье. Из кабинета донесся аромат сладких духов.

– Эмберлин! Доброе утро, прелесть моя. Чем я могу тебе помочь?

Эмберлин посмотрела на нее. Мысли ее путались, словно нити у марионеток, оставшихся в реквизиторском подвале. Она внимательно изучала лицо мадемуазель. Ее глаза были широко раскрыты. Казались такими честными. Она улыбалась так, словно была искренне рада видеть ее.

Эмберлин одарила мадемуазель Фурнье, как ей казалось, широкой, очаровательной улыбкой. Она присела в небольшом реверансе.

– Здравствуйте, – сказала она на родном языке мадемуазель Фурнье, пытаясь повторить слова, которые местные использовали в качестве приветствия. – Надеюсь, я вас не побеспокоила, но не могли бы мы поговорить несколько минут?

Лицо мадемуазель Фурнье просияло.

– Конечно! Пожалуйста, проходите. – Она распахнула двери пошире и отступила в сторону. Эмберлин нерешительно проскользнула в кабинет руководителя Театра Пламени. – Вы не отправились вместе с остальными на экскурсию по городу?

Осмотревшись по сторонам, Эмберлин быстро ответила:

– К сожалению, нет. Я предпочитаю проводить свободное время в помещении. Не люблю холод, а у вас в театре так чудесно и тепло.

Книжные шкафы едва ли не ломились от книг в кожаных переплетах, полки были заставлены всевозможными безделушками и флакончиками духов, а из каждой щели торчали оторванные листки бумаги. В центре комнаты возвышался письменный стол, на котором стопками лежали папки, бумаги и старые корешки билетов. Среди беспорядка также стоял изящный фарфоровый чайник, из которого исходил манящий пар. Сквозь тонкие нотки духов, висящие в воздухе, Эмберлин уловила аромат сладкого чая, и у нее потекли слюнки.

Мадемуазель перехватила ее взгляд.

– Ох, я вас понимаю. Сама люблю роскошь и лучше поудобнее устроюсь на диване с чашечкой чего-нибудь горячего, чем буду мучиться с отмороженными пальцами на ногах. С учетом сказанного, не хотите ли вы чаю? – предложила она, открывая фарфоровый шкафчик у дальней стены и доставая изящную чашку. Она указала на стул перед рабочим столом, на котором царил настоящий хаос. Эмберлин кивнула, соглашаясь на чай, и неспешно устроилась в зеленом вольтеровском кресле, пытаясь унять тошноту.

Через несколько мгновений мадемуазель Фурнье поставила перед ней чашку на блюдце с восхитительно сладким чаем. Эмберлин поблагодарила ее и моментально выпила ароматный напиток, чувствуя, как успокаивающее тепло разливается по горлу.

Мадемуазель Фурнье опустилась на кресло по другую сторону стола.

– Чем я могу вам помочь? – Она улыбнулась, с любопытством глядя на Эмберлин поверх чашки, а потом сделала изящный глоток.

Сейчас или никогда.

Эмберлин оторвала книгу от груди и положила ее на стол. Мадемуазель Фурнье опустила на древнюю вещицу удивленный взгляд.

– Я нашла эту книгу и хотела бы узнать, что там написано. Она показалась мне… весьма занятной. – Эмберлин запнулась, увидев выражение лица мадемуазель Фурнье. Та со стуком поставила чашку на блюдце и протянула руку, коснувшись обложки. Ее рот тут же приоткрылся, а брови поднялись.

– Боже мой, где ты ее нашла?

Услышав потрясенный тон мадемуазель Фурнье, Эмберлин почувствовала, как ее сердце на мгновение замерло. Неужели она совершила ужасную ошибку?

– Я… э-э, просто бродила по театру. Исследовала коридоры. Вот так случайно и нашла ее. – Эмберлин беззаботно, как она надеялась, пожала плечами и сосредоточила внимание на книге перед ней. Попыталась придать лицу спокойное выражение, которое не выдало бы вины.

К облегчению Эмберлин, мадемуазель Фурнье рассмеялась.

– Я знаю эту книгу! Она из коллекции театра. У нас есть небольшая библиотека в особом месте. Основатель Театра Пламени очень любил книги вроде этой и хранил их у себя в тайнике. Мы сберегли их, а со временем собрали целую коллекцию. – Мадемуазель провела наманикюренными пальчиками по корешку, и ее улыбка угасла. – За последние несколько лет некоторые книги пропали, в том числе и эта. Именно поэтому мы переместили библиотеку и закрыли ее от посторонних глаз, чтобы уберечь и спасти. Как странно, что вы случайно нашли ее.

– О чем эта книга? – спросила Эмберлин, поспешно отводя взгляд. – Картинки такие… – Она не знала, как закончить.

– Ужасные, не так ли? Я как-то сама полистала ее, но много не выдержала. – Мадемуазель Фурнье вздрогнула, словно перед ее мысленным взором вновь предстали пугающие изображения из книги. – В ней содержится подробная история оккультизма. Черная магия. Должно быть, какая-то мрачная легенда или таинство, восходящее к незапамятным временам.

Она снова уставилась на книгу, а потом медленно перевела взгляд на Эмберлин. Та подалась вперед, чтобы расслышать каждое слово.

– Что ж, спасибо тебе, Эмберлин. За то, что вернула реликвию. Теперь я могу вернуть ее обратно в библиотеку. – Мадемуазель Фурнье протянула руку, будто хотела закрыть книгу и пододвинуть к себе.

Паника охватила Эмберлин столь сильная, что она едва не хлопнула ладонью по страницам. Ее сердце бешено заколотилось из-за того, что она чуть не лишилась этой важной вещицы.

– Нет! То есть, мне очень жаль, но я бы очень хотела оставить ее себе. Видите ли, мне больше нечего читать.

Мадемуазель Фурнье выглядела озадаченной, переводя взгляд с Эмберлин на книгу.

– И вы хотите почитать ее? Содержание не для милых юных леди. У меня здесь есть много других, более увлекательных книг, и вы можете взять любую, когда захотите. – Она махнула рукой в сторону книжных шкафов, но Эмберлин решительно покачала головой.

– Нет, прошу. Мне нравится, как выглядит эта. – Она слышала, что ее голос звучит слабо и почти умоляюще. Жалко. Но она хотела именно эту книгу. Она была ей необходима. Эмберлин всей своей душой желала понять, кто такой Этьен, что он знает и кем на самом деле был, чтобы она могла решить, что делать дальше. Придумать, как сделать так, чтобы он не помешал ее планам, а также, возможно, узнать больше о проклятии, которое течет в ее жилах. И она не сможет исполнить ничего из этого, если у нее заберут книгу до того, как она переведет хоть одно слово.

– Эта книга ужасно старая и бесценная, Эмберлин. – Мадемуазель Фурнье прикусила губы, накрашенные ярко-красным. Эмберлин ничего не сказала и просто смотрела на нее, положив руку на книгу.

В конце концов, мадемуазель Фурнье снова расплылась в улыбке, и Эмберлин с трудом удержалась, чтобы от облегчения не откинуться на спинку кресла.

– О, хорошо. Вы можете оставить ее себе, но при условии, что отдадите мне прямо в руки перед вашим отъездом в Нью-Кору. И только потому, что вы, похоже, очень удачливая, Эмберлин. До вас никому не удалось найти эту древность.

В голове у Эмберлин промелькнул образ старых книг, сложенных стопкой около импровизированной постели Этьена. Она улыбнулась в ответ и кивнула.

– И вот еще. – Мадемуазель Фурнье встала и начала рыться на книжных полках. Она вытащила небольшой томик, обернутый в изумрудно-зеленую бумагу, и осторожно вложила в руки Эмберлин. – Это словарь для перевода. Он поможет разобраться в написанном.

– Спасибо, мадемуазель!

Мадемуазель Фурнье улыбнулась в ответ, и Эмберлин встала.

– Просто обращайтесь с ними аккуратно, моя дорогая.

Эмберлин кивнула и направилась к двери так быстро, как только могла, при этом стараясь не показаться слишком грубой. Но на пороге она остановилась и обернулась, прижимая книги к сердцу.

Она не могла позволить, чтобы Малкольм узнал об их разговоре.

– Мадемуазель… Малкольм… он не разрешает нам читать то, что не выбрал сам. Ничего, если…

Лицо мадемуазель Фурнье напряглось.

– Он не разрешает вам читать? – ошеломленно спросила она.

– Нет, нет, я не говорю, что он не разрешает. – Эмберлин выдавила из себя беззаботный смешок, пытаясь исправить ситуацию. – Просто предпочитает, чтобы мы этого не делали. Он говорит, что это отвлекает нас от танцев. Мешает сосредоточиться. Но я считаю, что чтение помогает.

Мадемуазель Фурнье смягчилась и подняла руку, показывая, что Эмберлин не нужно больше ничего говорить. Ее глаза блеснули, и она прижала палец к губам.

– Как старомодно! Это будет нашим секретом, моя дорогая, – с улыбкой сказала она.

Эмберлин улыбнулась в ответ и поспешила выйти из кабинета руководителя театра.

* * *

Эмберлин стояла за кулисами сцены в костюме Фауста. Она скользнула пальцами по тяжелому занавесу и немного отодвинула край в сторону, чтобы выглянуть в зрительный зал. Жители Парлиции заполнили театр в день премьеры; их тела извивались, словно клубок голодных, пестрых змей, отчаянно желающих насытиться и получить удовольствие. Их наряды выглядели более яркими и броскими, чем у публики Театра Мэнроу в Нью-Коре. У нее скрутило живот.

Она надеялась, что к этому времени чего-нибудь добьется. Узнает, кто такой Этьен и чего от нее хочет. Убедится, что он не встанет у нее на пути. Но перевод книги продвигался очень медленно, Этьен больше не появлялся, а все ее попытки спрятаться в тени и найти его, чтобы получить ответы на свои вопросы, оказались безуспешны. Кроме того, приближался день премьеры, и свободные мгновения, которыми так дорожила Эмберлин, были практически украдены. Она разрывалась между примерками костюмов и постоянными репетициями, только чтобы Малкольм убедился в своем собственном великолепии, а мадемуазель Фурнье могла оправдать ожидания театральной публики, поэтому у Эмберлин почти не оставалось времени на обдумывание своего следующего шага. Хотя она знала, что нужно действовать быстро.

Она не представляла, сколько времени осталось у одной из них. Не представляла, когда падет следующая Марионетка.

Восторженная атмосфера никак не действовала на нее. Всего полчаса назад она отмахнулась от привычного предложения Алейды помочь ей с прической и макияжем, а увидев отразившуюся на лице сестры боль, лишь приняла равнодушный вид. Алейда выглядела ужасно уставшей: темные круги под глазами и ссутуленные плечи. Ее внешний облик запечатлелся в памяти Эмберлин, но она не позволила этому повлиять на себя. Знала, что только расстояние удержит Алейду от ее планов. Поэтому в этот раз она сама украсила голову фирменной опаловой диадемой.

Прислушавшись, Эмберлин улавливала лишь обрывки слов, которые не до конца понимала; усмешки, пока важные гости, которые ее мало интересовали, собирались в ложах, возвышавшихся по обеим сторонам; и раскатистый смех, доносившийся с позолоченных ярусов. Люстра сияла по-своему завораживающе и величественно.

Если в зрительном зале стоял гул предвкушения, то за кулисами царила паническая оживленность, словно в пчелином улье. По стропилам грохотали шаги, и шаткие деревянные доски, подвешенные на веревках, с тихим скрипом качались над головой. Работники театра сновали по сцене, проверяя шкивы и люки. Оркестр настраивал инструменты в яме перед сценой, издавая ритмичные звуки, которые постепенно затихали.

Эмберлин наблюдала за всем этим с невозмутимым безразличием.

Марионетки приблизились и, положив ладони ей на плечо, спросили, все ли в порядке. Их голоса звучали словно издалека, словно шепот, доносившийся с другой стороны улицы прямо во время снежной бури. Эмберлин едва разбирала их слова, едва различала черты лица, чтобы понять, кто из сестер вообще говорит. Она просто кивала или отворачивалась, притворяясь, что очень заинтересована действиями ближайшего рабочего сцены, которые носились мимо с такой скоростью, что шуршали ее юбки. В конце концов, сестры сдались и оставили ее в покое.

Все еще глядя на рабочих сцены, Эмберлин стала вращать лодыжками и сгибать стопы в балетных туфлях с жесткими носами. Затем она прогнула спину, чувствуя, как напрягаются мышцы бедер. Но разминку пришлось прервать, когда за кулисами появилась мадемуазель Фурнье. Хлопнув в ладоши, она пожелала всем удачи, и Эмберлин первой медленно направилась к центру сцены. Свет в зрительском зале потускнел, и воцарилась абсолютная тишина. Малкольм поднялся в специально построенную для него ложу, не в силах скрыть восторженную улыбку, которая то и дело озаряла его лицо, придавая ему привычный вид таинственности.

Премьера. Его триумфальное возвращение на сцену театра Парлиции.

Эмберлин надеялась, что он поскользнется в своей нелепой ложе Кукловода и сломает шею при падении.

Однако судьба оказалась к нему благосклонна. Нити снова опутали ее запястья, когда проклятие, словно живое существо, освободилось и засияло на коже Эмберлин. Наконец, под бурные овации, откликнувшиеся в ее душе, поднялся занавес. Тысячи сияющих глаз следили за ней с красных бархатных кресел, украшенных золотом и окутанных тенями. Снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь биением сердца Эмберлин.

Дирижер взмахнул палочкой, и заиграл оркестр.

Когда ее тело начало двигаться само по себе, Эмберлин словно оказалась в другом мире. Она изгибалась, вытягивалась, прыгала и кружилась, а зрители, затаив дыхание, любовались принцессой Нью-Коры, которая прибыла в Парлицию танцевать для них. Они были заворожены ее грацией, тем, как она плавно изгибалась, но никогда не ломалась, как сохраняла безупречную гармонию движений и заполняла собой все пространство сцены, словно это место было создано исключительно для нее. Своим присутствием она словно оживляла все вокруг, наполняя зрителей своим дыханием.

К тому моменту, когда сестры присоединились к ней на сцене, душа Эмберлин уже почти погрузилась в сон. Она отстранилась от всего: от зрителей, театра, Парлиции, а холодная темнота окутала ее. Проклятие полностью овладело ею.

Эмберлин и была этим проклятием.

Внезапно что-то выдернуло ее из этого состояния. Ощущение оцепенения исчезло, и боль пронзила ее до самых костей. Сознание Эмберлин резко всплыло из глубин, как будто она вышла из темного туннеля на яркий свет.

Наконец-то явилась тень, вызванная ее проклятием. Он пришел, чтобы танцевать с ней, и только с ней одной. При виде теневого юноши тело Эмберлин наполнилось теплотой, и ее охватило предвкушение снова оказаться в его объятиях. Она тосковала по прикосновениям его твердых рук, мечтала о них, с нетерпением ожидала того мгновения, когда почувствует тепло его призрачного тела на своей коже. На репетициях он не показывался – Малкольм не хотел разрушить драматичность от триумфального появления тени на сцене, – хотя Эмберлин прекрасно знала, что он придет. Уже несколько недель она не видела своего таинственного партнера по танцам, того самого, кто когда-то окутал ее своей тьмой на сцене Нью-Коры.

Теневой юноша скользил вокруг Эмберлин, пока она кружилась на месте, медленно протягивая руки к потолочным балкам. Он пришел, чтобы сыграть роль Мефистофеля, услышать мольбы Фауста, дразнить и обольщать. Обещать танцующему Фаусту все, чего желало сердце. Тень приблизилась, словно желая заключить Эмберлин в объятия, но в последний момент ускользнула, растворившись в воздухе и не дав к себе прикоснуться. Эмберлин снова потянулась к теневому юноше, но тот снова в нерешительности отпрянул.

Эмберлин наблюдала, как вытягивает руку к призрачному силуэту. Увидела, как он мгновенно повернулся к ней спиной.

В следующий миг Эмберлин оказалась в его объятиях, которые, несмотря на их призрачность, оказались неожиданно крепкими. Она прильнула к его груди, словно Фауст, отдаваясь своим сокровенным желаниям. Открылась Мефистофелю, воплощению тьмы, и вверила ему душу, чтобы он утащил ее в бездну.

От прикосновения тени Эмберлин словно пробудилась ото сна. Она бросала на него мимолетные взгляды, пока они двигались, покачивались и кружились в танце вместе. Каждый ее нерв трепетал от тепла его кожи, соприкасающейся с ее собственной.

Но внезапно в ее животе разлился холод. Сердце застучало, словно молот, а восприятие обострилось, когда она все поняла. Когда поняла, почему Этьен казался ей таким знакомым. Он был словно тенью из ее прошлого, незнакомцем, которого она встречала на улице каждый день, но не могла вспомнить, где и когда. Эмберлин ощутила эту странную, мгновенную связь, словно нашла что-то давно утраченное.

Этьен, юноша, чья кожа распадалась на крупицы пыли и теней, как только ее касался луч света, и частый гость Театра Пламени Парлиции, а также скрытая тенью фигура, которая сейчас сжимала Эмберлин в объятиях, словно бросая вызов всему миру, пытавшемуся отнять ее у него, и одно прикосновение которого придавало ей сил пережить ночь и не потеряться в ярком свете рампы, – одно и то же создание…

Она не осознавала этого до сих пор. Прошло так много времени с тех пор, как она в последний раз танцевала с тенью, что Эмберлин не сразу уловила связи. Она не смогла найти сходство между теневой фигурой, в чьих объятиях сейчас находилась, и силуэтом того, кто стоял за пределами света ее фонаря и сердито смотрел на нее. Она не понимала, почему тоска по этой тени и жажда вновь увидеть Этьена сливались в одну и ту же эмоцию. Но теперь она поняла. Сейчас, когда ясно видела его, она была абсолютно уверена в одном.

Эмберлин танцевала с тенью Этьена.