Ее удивил не его внешний вид. Дело было не в том, что она ожидала встретить дряхлого монстра, надвигающегося на нее с разинутой пастью, а вместо этого обнаружила парня своего возраста, который смотрел на нее разъяренными глазами. И даже не в том, что кожа его, казалось, подрагивала и распадалась на клубящиеся пылинки там, где на нее падал свет.

На самом деле Эмберлин удивило ошеломляющее чувство узнавания, которое пронзило грудь в тот момент, когда он появился в поле ее зрения.

Он сильнее прижался к стене, пытаясь спрятаться от света ее фонаря.

– Убери это от меня! – прорычал он.

Эмберлин сделала, как он просил, слишком потрясенная, чтобы действовать как-то иначе или воспротивиться приказанию. Непроглядные тени снова поглотили его лицо – остались видны лишь очертания губ, волевой нос и темные волосы, свисавшие беспорядочными прядями ему на лоб и наполовину скрывавшие сердитые глаза. В темноте кожа его вновь затвердела, став неотличимой от обычного человека, и Эмберлин невольно задалась вопросом, а не привиделось ли ей то, как его кожа превращается в сверкающую пыль? Она сорвала со своего лица маску, чтобы получше рассмотреть его, и уронила ее на пол с глухим стуком.

– Кто… кто ты? – Эмберлин запнулась. Труба безвольно повисла в ее руке. Она была уверена, что они никогда не встречались, – это попросту невозможно. Как часто Эмберлин сталкивалась со странными юношами, которые на свету больше походили на безликих существ, наполовину состоящих из пыли, и обменивалась с ними любезностями? Она понимала, что никак не могла знать его, но… Что, если это не так? По ее рукам пробежали мурашки, несмотря на теплый плащ.

Брови призрака нахмурились – всего лишь намек на выражение лица, скрытого в темноте.

– Кто я? Может быть, лучше спросишь, что я? – Его голос был ровным, насмешливым, как будто он искренне удивлялся тому, почему Эмберлин сразу не потребовала рассказать, что за чудовище скрывается в тени декадентского театра Парлиции.

Эмберлин сглотнула, а потом заговорила снова, стараясь звучать уверенно. Бесстрашно.

– Кто. Ты? – отчеканила она.

Юноша издал еще один сардонический смешок, и Эмберлин прищурила глаза.

– Этьен, – наконец ответил он. – И я уже знаю, кто ты, Эмберлин. Кажется, мадемуазель Фурнье только о тебе и говорит. Хотя мне очень любопытно, почему ты гналась за мной по коридорам, как сумасшедшая, и загнала в угол в подвале, держа трубу в руках.

Эмберлин удивленно выдохнула.

– Ч-что? Нет, это ты преследовал меня!

– Не я сейчас размахиваю оружием, – пожал плечами Этьен, с вызовом глядя на нее.

Эмберлин растерянно уставилась на него.

– Почему у меня такое чувство, будто я тебя знаю? – спросила она надтреснутым голосом. На лице Этьена промелькнуло недоумение, но оно исчезло так же быстро, как появилось.

– Может быть, ты просто спишь, – тихо сказал он, словно пытаясь убаюкать ее.

– Нет, это не так, – огрызнулась она. Не собиралась вестись на его обман. – Откуда я тебя знаю, Этьен? Почему ты кажешься мне таким знакомым?

Эта мысль не давала ей покоя. То же самое она ощущала, когда сжимала браслет с выгравированным незнакомым именем. На лице Этьена отразилось какое-то смутное узнавание. Словно воспоминание о воспоминании, которое она не могла ухватить, как бы сильно к нему ни тянулась.

– Могу тебя заверить, что мы никогда не встречались. Я не знал тебя, пока ты не появилась в моем театре.

– Как долго ты следил за мной?

– Боже мой, клянусь, у меня есть дела поважнее, чем следить за тобой.

Его беспечность вызвала у нее в груди бурю негодования.

– И все же каждый раз, когда выхожу в коридор, я чувствую, как ты наблюдаешь за мной, – отрезала она.

Уголок рта Этьена приподнялся.

– Ты просто заинтриговала меня.

При этих словах живот Эмберлин сжался. Она шагнула вперед и замешкалась, когда Этьен с едва слышным вздохом отпрянул от приблизившегося света. Ее сердце гулко застучало в ушах, и она прищурилась, пытаясь разглядеть черты его лица, вспомнить, какое место он занимает в ее воспоминаниях. Был ли он призраком? Духом, который часто навещал ее в ночных кошмарах? Или, возможно, во снах?

– Что ты? – неуверенно спросила она.

– Ах, вот и вопрос, которого я так ждал. – Полуулыбка Этьена снова превратилась в ухмылку, предвещавшую нечто недоброе. – Кто знает. Вот так, и только так. Что-нибудь еще? И, может, прекратишь тыкать в меня трубой и вернешься в свою комнату? Продолжай бродить по коридорам в поисках своего Кукловода, а меня оставь в покое. – Он вдруг расхохотался. – Кстати, а что ты делала у его двери той ночью? Хотела причинить ему боль? Разорвать нити, которые вас связывают?

Эмберлин опустила трубу, и у нее внутри все затрепетало. Разорвать нити?

– Ты знаешь? Знаешь, кто он на самом деле? – прошептала она. Но Эмберлин уже знала ответ, потому что проклятие не проснулось и не сковывало горло, задушив ее.

Он знал правду, а значит, она могла говорить свободно.

Лицо Этьена окаменело, улыбка исчезла, а ноги Эмберлин, казалось, стали ватными.

– Возможно, – ответил он, но больше не произнес ни звука.

– Что ты знаешь? – в отчаянии спросила Эмберлин. Ее до глубины души потрясло то, что она разговаривала о Малкольме с кем-то, кроме сестер. – Откуда ты знаешь? Скажи мне, или я снова направлю на тебя свет.

Она шагнула вперед, угрожающе приподняв фонарь. Луч света коснулся его подбородка, и он тут же распался, превращаясь в танцующие в воздухе крупицы пыли и тени. При виде этого зрелища она проглотила ком, подступивший к горлу.

– Пожалуйста, – прошептал он. Его голос мгновенно стал тихим и умоляющим и утратил прежние резкие нотки. – Опусти фонарь. Мне больно.

Эмберлин сделала, как он попросил, а боль в его словах заставила ее почувствовать себя виноватой. Несмотря на сложившуюся ситуацию, в глубине души она совсем не хотела его ранить, однако это не помешало ей наброситься на него с вопросами.

– Тогда расскажи мне, что ты знаешь. Скажи мне, кто ты, Этьен, – потребовала она, хотя голос ее дрожал. – Что ты знаешь о моем Кукловоде, если кроме него никто не может говорить об этом? Я устала от игр. Я причиню тебе боль, если это вообще возможно. Если ты еще не призрак.

Как бы страшно ей ни было, она все равно должна узнать больше. Невозможно было представить, чтобы кто-то посторонний знал правду, потому что Малкольм не рассказал бы об этом ни одной живой душе, а Марионетки просто подавились бы словами. И что подумал Этьен, увидев ее перед дверью Малкольма? Собирался ли он кому-нибудь рассказать о ее намерениях?

Этьен вздохнул.

– Похоже, ты действительно такая дива, как о тебе говорят в театре. Должен сказать, я разочарован. Я думал, у тебя будет… более глубокая душа. – Он склонил голову набок и удрученно покачал ею. Выражение его лица внезапно стало задумчивым и отстраненным. – Возможно, мне не следовало позволять любопытству брать надо мной верх.

– Что ты…

Но не успела Эмберлин закончить предложение, как Этьен дернулся, а ей в голову полетело что-то тяжелое. Она вскрикнула и резко пригнулась, закрывая лицо руками и едва не выпустив фонарь. Эмберлин оглянулась посмотреть на то, что едва не задело ее, но тут позади нее раздался грохот. На полу лежала книга с раскрытыми страницами и треснувшим от падения корешком.

– Ты ведь мог… – растерянно закричала Эмберлин и резко повернулась, приготовившись выплюнуть яд.

Но Этьен исчез, снова растворился в темноте. На нее смотрели лишь глаза гротескных марионеток, нити которых были перепутаны между собой.

* * *

Эмберлин остервенело обыскивала подвал, едва сдерживаясь от того, чтобы не начать рвать на себе волосы. Свет фонаря так и не позволил ей разглядеть фигуру Этьена. Она перерыла реквизит в каждом углу, прошлась по всем рядам с марионетками и сорвала все костюмы с вешалок, но его нигде не было. Он исчез. Растворился в воздухе. Опять. И она не могла понять, как ему это удалось.

В подвал вел только один путь, помимо того, по которому пришла она. Дверь, которая, казалось, со временем наглухо запечаталась сама собой. Но если бы он решил скрыться в коридорах театра, то Эмберлин бы услышала его шаги по железной лестнице, эхом отдававшиеся над ней. Нет, он просто в один момент был здесь, а в следующий – уже исчез.

Эмберлин вернулась на то место, где впервые столкнулась с ним и загнала в угол, но оттуда ему некуда было бежать. Она держала фонарь прямо перед собой и осматривала пол, пытаясь найти зацепку, все, что могло хоть немного рассказать ей об Этьене. В одном из углов были беспорядочно свалены рваное темно-синее одеяло и заплесневелая подушка. Похоже, он жил здесь, внизу. Эмберлин нахмурилась, приблизившись к вещам.

Сотни и сотни спичек, некоторые из которых сгорели дотла, а другие лишь слегка обуглились с одного конца, валялись на полу вокруг его импровизированной постели. Эмберлин наклонилась и, подняв одну спичку, помахала ею перед лицом.

Значит, ему нравилось играть с огнем?

Тут ее внимание привлекло кое-что еще. Стопка книг в стороне была перевернута, словно он наткнулся на нее, пытаясь сбежать. Эмберлин поднесла фонарь поближе и прищурилась, но так и не смогла разобрать ни одного названия.

Она повернулась, чтобы найти томик, который едва не ударил ее по голове, и подняла его. Книга оказалась тяжелой, а страницы трещали, будто она была старше театра, под которым находилась. Немного полистав ее, Эмберлин наткнулась на напечатанные изображения существа, похожего на монстра. На чудище с выпущенными острыми когтями и раскрытой пастью, из которой вытекала слюна. Эмберлин, поморщившись, вздрогнула и захлопнула ее.

Потом оглядела подвал и снова уткнулась в книгу. Эмберлин надеялась, что это была его любимая. Одна из немногих вещей, которыми Этьен по-настоящему дорожил. Но он не получит книгу обратно, пока не ответит на все ее вопросы. Возмущенно фыркнув, Эмберлин сунула томик под мышку и зашагала прочь.

Эмберлин направлялась по коридорам обратно в свою комнату, прижимая к себе книгу, почти ожидая снова почувствовать на себе его тяжелый взгляд. Ожидая узнать, не придет ли он за своей дорогой вещицей. Надеясь, что он материализуется прямо перед ней. Эмберлин шла медленно, напрягая слух, чтобы расслышать шуршание плаща по каменным плитам или сдержанное дыхание у своего уха. Но ничего не слышала. Он больше не следовал за ней по пятам, и эта мысль вызвала у нее странное разочарование. Теперь, когда он исчез, молчаливое общество создания из темноты казалось более желанным, чем настоящая пустота театра.

Возвращаться в бальный зал Эмберлин не хотелось. Она и без того была измотана, и у нее просто не осталось сил изображать фальшивые улыбки и нежный звонкий смех, как, она была уверена, делали сестры. Все ее тело ныло от усталости, а в голове роилось множество вопросов и мыслей.

Она ни на шаг не приблизилась к ответам. Кем был этот юноша, который на свету превращался в крупицы пыли, который, казалось, исчезал по своей воле, который преследовал ее по пятам и наблюдал, как она стоит у спальни Малкольма? Который запустил книгу ей в голову, а затем словно растворился в воздухе? Если он знал правду о Малкольме – хотя Эмберлин не представляла откуда, – то собирался ли он рассказывать кому-то о том, что Эмберлин околачивалась возле спальни Кукловода той ночью? Намеревался ли растоптать их последний шанс на свободу?

И почему Эмберлин была так уверена, что встречала его раньше? Она не знала, посещала ли когда-нибудь раньше Парлицию, – и никогда не узнает об этом, если не вернет все свои воспоминания. Возможно ли, что она знала его в прежней жизни, которую не могла вспомнить? Эмберлин была уверена, что между ними есть какая-то связь. И эту истину невозможно игнорировать. Каким-то образом она знала его. И, казалось, он тоже был с ней знаком – иначе зачем так упорно преследовал ее по всему театру?

В голове крутилось слишком много новой информации – больше, чем она могла вынести. Тем более Эмберлин уже раздумывала над планом мести Малкольму и о том, как спасти себя от проклятия, которое уничтожало ее изнутри.

Она завернула за последний угол перед своей комнатой.

И замерла.

Мгновенно встретилась взглядом с Алейдой и поняла, что в этот раз не сможет отвернуться и убежать. Алейда стояла в пышной нежно-розовой юбке, в одной руке держа фонарь, а в другой – что-то завернутое в салфетку.

– Эмберлин, – тихо произнесла она, вплетая в ее имя нотку облегчения. – Где ты была? Я увидела, как ты в спешке уходила, и пошла следом, но твоя комната была пуста и… Что это?

Эмберлин опустила глаза. Она по-прежнему крепко сжимала книгу и часть трубы с фонарем. Как она могла забыть избавиться от них? Тихо выругавшись, она уставилась на Алейду и попыталась изобразить невинность.

– Зачем ты носишь это с собой, Эмбер?

Эмберлин ничего не ответила, лишь шагнула вперед, сокращая между ними расстояние. Когда она собралась обойти подругу, Алейда расправила плечи и встала у нее на пути.

– Эмбер, – настойчиво позвала Алейда. – Где ты была?

Эмберлин не сдержала горькой улыбки, тронувшей уголки губ.

– Ты не поверишь мне, если я попытаюсь все объяснить, – сказала она и прошмыгнула мимо.

– А ты попробуй. – Алейда направилась следом и, встав плечом к плечу, всмотрелась в лицо Эмберлин. – У тебя такой вид, будто ты увидела привидение, – прошептала она.

Эмберлин остановилась и повернула голову, чтобы посмотреть на Алейду. Ее губы были слегка приоткрыты, а глаза – полны тревоги и слез, мерцавших в свете фонаря. На нижних веках залегли тени, говорившие о беспокойных ночах.

В груди Эмберлин что-то дрогнуло. Ей вдруг захотелось обнять лучшую подругу. Захотелось прижаться к ее груди, разрыдаться и рассказать ей обо всем – о юноше из подвала театра, чья кожа словно состояла из мелких крупиц пыли; о юноше, который просто не мог принадлежать этому миру и которого она, казалось бы, откуда-то знала. О своем решении убить Малкольма. О том, что проклятие пронзило ее, когда она ступила на земли Парлиции. О наказании Малкольма, о зияющей дыре, которую Эсме своей смертью оставила у нее в груди и которая стала еще глубже, когда Алейда отказалась бежать с ней.

Эмберлин хотела, чтобы кто-то разделил с ней бремя, помог ей все понять, помог излечиться. Она хотела, чтобы Алейда отговорила ее приставлять нож к шее Малкольма и пообещала умчаться с ней в ночь, чтобы встретить вместе все, что последует за этим.

Но Эмберлин не сдвинулась с места. Она дрожала всем телом, но внешне оставалась непоколебимой. Когда планировала побег, она старалась держать Алейду на расстоянии, чтобы та не вмешалась и не остановила ее. Теперь же в глубине ее сознания зрел более мрачный и коварный план – еще одна причина держать Алейду подальше. Чтобы она не была замешана в заговоре с целью убийства их Кукловода, чтобы не страдала от тяжести бремени, которое Эмберлин желала нести в одиночку. И своего, и остальных сестер.

Она протиснулась мимо Алейды и распахнула дверь своей спальни как раз в тот момент, когда услышала вздох.

– Послушай, мне жаль. Могу я начать сначала? Я принесла тебе это.

Эмберлин невольно остановилась и, повернувшись, посмотрела на Алейду. Сестра уже раскрыла салфетку, чтобы показать пять нежных шоколадных конфет.

– Я знаю, что ты любишь шоколад, а еще ничего не ела сегодня. Я подумала, они могут тебе понравиться. – Она протянула ей сверток. – Пожалуйста, давай прекратим игнорировать друг друга. Я скучаю по тебе. Я скучаю по своей лучшей подруге. – Голос Алейды стал тихим и умоляющим. – Я знаю, что ты пыталась сбежать. В тот день, на вокзале. Не сразу, но я поняла, что именно ты хотела сделать. И я очень сожалею, что ты, должно быть, прошла через ад после этого. Но по крайней мере теперь мы точно знаем, что не можем уйти, и надо просто научиться жить с этим. Если поговоришь со мной, расскажешь о своих чувствах, я смогу помочь. Прошу.

У Эмберлин перехватило дыхание, и она на короткое мгновение заколебалась. Ей так много всего хотелось рассказать. Но если начнет, то не сможет остановиться – и не добьется этим ничего, кроме того, что втянет лучшую подругу в смертельный план, от которого твердо намеревалась держать ее подальше. Слегка покачав головой, Эмберлин протиснулась мимо Алейды и ее протянутых рук, полных шоколадных конфет, и скрылась в спальне.

Она закрыла за собой дверь и положила трубу с фонарем на тумбочку, прежде чем провернуть ключ в замке. Потом осмотрела неосвещенную комнату и сильнее прижала книгу к груди, словно та могла защитить ее от всего, что скрывалось в тенях. Она почти ожидала увидеть тяжелый взгляд и горящие глаза. Но не обнаружила в темноте ничего.

Она услышала глухой удар за спиной, когда Алейда прижалась лбом к двери.

Она услышала голос Алейды, приглушенный деревом:

– Я буду здесь. Я буду рядом, когда ты захочешь поговорить.

Эмберлин притворилась, что не чувствует, как горячие слезы катятся по щекам, а чувства захлестывают ее с головой.

Ей отчаянно хотелось рассказать, что происходит, но еще больше она хотела защитить ее.