Каждую следующую ночь ее терзали беспокойные сновидения, а часы бодрствования были полны неотвратимых кошмаров. Днем Эмберлин танцевала в пустом театре, находясь в теле, ей не принадлежавшем, – и только глаза подчинялись ей, чтобы все изучать и оценивать ситуацию. С нее снимали мерки, ощупывали и тыкали множеством иголок, пока швея, не желавшая встречаться с ней взглядом, примеряла на Эмберлин костюм из «Фауста».

Для нее подготовили элегантное платье нежно-голубого цвета с белой шелковой накидкой, которая развевалась у нее за спиной, словно шепот морозного дыхания. Для тех сестер, которым предстояло воплотить собой дьявола, были сшиты платья из черно-красного тюля, а для тех, кто играл обычных людей, – из поразительной пурпурно-синей бархатной парчи. Работники в ускоренном темпе строили декорации для представления, и адский стук молотков и пилы разносился по всему театру. Прежде чем приступить к репетициям, Малкольм приказал Марионеткам устроиться в первом ряду и послушать историю Фауста, чтобы лучше прочувствовать хореографию, которую он придумал за закрытыми дверями. Малкольм стоял на сцене перед ними, раскинув ладони и сияя самодовольной улыбкой, а от его раскатистого голоса дрожали ряды пустых зрительских кресел.

Доктор Фауст был гением, говорил Малкольм. Человеком, который покорил все – медицину, историю, политику – и получил от своих трудов столько удовольствия, сколько было в его человеческих силах, ограниченных лишь пределами земных сфер. И стремясь к большему – к большей цели, к большему достижению, к большему выигрышу, – Фауст заключил сделку с дьяволом. Мефистофелем.

Мефистофель согласился служить Фаусту. Он приходил к нему по первому зову и исполнял все, что тому заблагорассудится. Мефистофель предложил все возможности ада, времени и магии в обмен на душу Фауста, когда часы пробьют полночь по прошествии двадцати четырех лет.

Отведенные ему годы Фауст наполнял простыми удовольствиями и маленькими радостями, растрачивая секунды, которые пролетали незаметно. Но когда время его истекло, он попросил о большем. Умолял вернуть ему душу, проклинал свою природу, проклинал свою глупость. Молил о свободе.

Но не получил ничего из этого. Его утащили в глубины ада.

От этой истории у Эмберлин по коже бежали мурашки.

Каждый раз, когда танцевала, она чувствовала на себе пристальный взгляд, устремленный со стропил. Каждый раз, когда она проходила мимо пустой комнаты, что-то двигалось во тьме, но исчезало раньше, чем она успевала обернуться. Силуэт юноши, который она видела на стропилах у себя над головой, казалось, испарялся всякий раз, когда Эмберлин осмеливалась повернуть к нему голову. Трепетал так, словно был соткан из самих теней. Она всегда шла дальше, стиснув зубы, и старалась делать вид, что ничего не замечает.

Она не понимала, что за создание постоянно кралось в темноте и наблюдало за ней. Но, казалось, оно было совершенно очаровано ею. Белых роз в ее комнате больше не появлялось, и, насколько Эмберлин было известно, никто в театре до сих не знал о том, как она в ночи стояла перед дверью Малкольма. Что это за странная тень бродила по Театру Пламени и преследовала ее?

День премьеры стремительно приближался. Малкольм должен был умереть. Но не разоблачит ли ее то… то существо, которое наблюдает из теней? Каковы его намерения в отношении Эмберлин?

Ей нужно было получить ответы.

И поймать одного странного призрака, следующего за ней по пятам, прежде чем он лишит Марионеток последнего шанса на свободу.

* * *

До сегодняшнего вечера Эмберлин, как ей казалось, не видела по-настоящему грандиозного бала. Бальный зал в Театре Пламени был украшен бриллиантами и золотом. Каждый квадратный сантиметр заполняли элегантные парлицианки со сверкающими ожерельями на шеях, подруги и соперницы, оттесненные юбками, доходившими до пят. Ослепительный электрический свет выделял каждое скрытое несовершенство на их коже, замаскированное под слоями пудры.

Как и в Нью-Коре, Эмберлин стояла в стороне, облаченная в платье глубокого королевского синего оттенка. Сегодня ей не нужно было беспокоиться о том, что Малкольм разозлится из-за ее угрюмого выражения, поскольку лицо украшала серебряная маска со звездами, оставляющая открытыми лишь ее пронзительные зеленые глаза. Остальные гости казались почти безликими; они выбрали одинаковые маски животных и потусторонних существ, где были видны лишь кроваво-красные губы женщин.

В честь открытия шоу Марионеток мадемуазель Фурнье настояла провести маскарад, чтобы усилить ажиотаж и разнести по улицам Парлиции сплетни и похвалу об изящных девушках божественной красоты, которые пришли украсить сцену их города. Эмберлин была рада своей анонимности, которая давала ей маска, – без нее пронзительный свет бального зала только подчеркнул бы ее угрюмость. В каждой черточке ее лица, казалось, сквозила жажда смерти.

Вот почему она стояла вдали ото всех и просто наблюдала за суетой гостей, которые сжимали в руках изящные хрустальные бокалы. Она машинально подняла глаза к потолку, почти ожидая увидеть стропила, как над театральной сценой, и скрытое в тенях таинственное создание, наблюдающее за ней.

Кто-то подошел к ней. Сначала она почувствовала пряный мускусный аромат знакомого одеколона. Ее желудок сжался от ужаса, вызванного тем, что Малкольм разыскал ее. Она чуть не согнулась пополам. Когда он заговорил, маска ли́са у него на лице приглушала голос:

– Мы что, дуемся в углу, Эмберлин? – спросил он, прислонившись к стене рядом.

– Малкольм, – произнесла она ровным тоном, хотя сердце ее бешено колотилось.

Он слегка усмехнулся.

– Роль дивы, видимо, никогда тебе не надоест, – сказал он с тихим смешком и придвинулся ближе. Эмберлин напряглась. – Но я разрешаю тебе отогнать каждого гостя, который осмелится приблизиться. Надеюсь, не переусердствуешь. Я не забыл, что ты пыталась провернуть на вокзале.

У Эмберлин пересохло в горле. Она вспомнила, как под весом ее тела ломались кости в пальцах ног, и резко отпрянула от него. Не могла расслабиться в его присутствии. Она издала странный звук, похожий на хрип, и Малкольм тяжело вздохнул.

– Ты все еще расстроена из-за этого, не так ли? – спросил он. – Я должен был напомнить, где твое место, милая Эмберлин. Мои методы, может быть, и жесткие, но разве они не эффективны?

Эмберлин промолчала. Она не знала, что на это ответить. Ей стало холодно, будто она провалилась под лед в бездонное озеро.

– Столько драматизма! На тебе нет ни царапины – пожалуйста, кстати. Дар, который я преподнес тебе, очень силен.

Эмберлин с таким трудом сдерживала горький смешок, что ее плечи затряслись. Дар или все же проклятие? Неужели он искренне верил, что она хотела такой жизни, в которую он заманил ее? Желала ее? Она не могла сформулировать четкий ответ.

– Я знаю, что ты недовольна мной, Эмберлин. Я бы хотел загладить вину. Мне скоро нужно будет кое-куда съездить, и я бы хотел пригласить тебя с собой. – Если Малкольм и заметил, как Эмберлин напряглась от его слов, виду он не подал. – Мне только в радость немного подбодрить тебя. Я сообщу тебе о времени чуть позже.

Выйти куда-то на прогулку? Это последнее, что она ожидала услышать от Малкольма сегодня вечером. Она по-прежнему была напряжена, будто это стало ее второй натурой.

– Конечно, Малкольм, – пропела она сладким, как мед, голосом. – Я буду сопровождать вас.

– Разумеется, ты это сделаешь, – смело заявил Малкольм.

Эмберлин сглотнула. До этого момента она даже не замечала, что отодвигается от него, поэтому быстро выпрямилась и продолжила:

– Но сейчас вы должны меня извинить. Я неважно себя чувствую и хотела бы удалиться в свою комнату – с вашего позволения, конечно же.

Малкольм снова усмехнулся. Эмберлин поразилась тому, какую маску натянула на лицо, чтобы справиться с его присутствием.

– Позволяю, моя принцесса. Все что угодно, лишь бы ты сохраняла свою ауру таинственности.

Эмберлин склонила голову в поклоне и оттолкнулась от стены, игнорируя взгляд Малкольма, устремленный на нее сквозь маску лиса. Она пробиралась через толпу людей, задержав дыхание, потому что от множества неприятных благоуханий одеколона и духов, смешанных с запахами вина и жареной баранины, ее тошнило. Она не обращала внимания и на сестер, которые смотрели ей вслед.

У нее были более важные заботы, чем соблюдение этикета на великосветском балу. Более важные планы на вечер, чем смакование канапе, поданных на теплых серебряных блюдах, и пузырьки шампанского, лопающиеся у нее на языке.

Сегодня вечером, пока вся аристократия Парлиции пребывала в роковой иллюзии, – за сверкающим фасадом, скрывающим мрачную правду о том, кем на самом деле были Марионетки, – Эмберлин бродила по коридорам Театра Пламени. Сегодня вечером она собиралась поймать таинственную тень, преследующую ее по пятам.

Если она выяснит, что оно такое, если раскроет тайну тени и избавится от нее… то сможет осуществить оставшуюся часть плана.

Малкольм никогда не проснется, никогда не встретит следующее утро.

Эмберлин никогда больше не придется танцевать для него, и больше ни одна девушка не погибнет от его руки.

* * *

Эмберлин наслаждалась наступившей тишиной – смех, яркий свет и музыка остались далеко позади. Она покинула бальный зал, даже не оглядываясь, и ей сразу стало легче, будто с груди свалился камень. Она прошла по уже знакомым коридорам театра, направляясь к своей комнате, проскользнула внутрь – бесшумно, словно призрак, на которого собиралась охотиться.

Эмберлин не остановилась, чтобы перевести дух. Не расслабилась ни на мгновение. Она хотела, чтобы эта ночь поскорее закончилась, хотела прорваться сквозь кошмар и оказаться по ту его сторону. Ей нужно было встретиться лицом к лицу с тем, что следовало по ее стопам.

Она схватила плащ из гардеробного шкафа и облачилась в него, так и не снимая маски с лица. Спрятав под ним керосиновую лампу, она вышла из комнаты.

Эмберлин целеустремленным шагом двигалась сквозь темноту. Свечи в канделябрах, висящих на стенах вдоль коридора, еще никто не зажег, поскольку все работники театра хорошо проводили время в золотой сверкающей клетке, коим сейчас был бальный зал наверху. Эмберлин высоко держала голову, а ее юбки развевались позади. Время от времени она оглядывалась через плечо, но не видела ничего, кроме уходящих вдаль коридоров. Она ускорила шаг, свернула за угол… и почувствовала это. Почувствовала его.

Пристальный взгляд, устремленный на нее из темноты ночи.

Она никак не отреагировала на это ощущение, только нервно сглотнула. Продолжила двигаться вперед, не сбавляя темпа, хотя чувствовала, как кто-то прожигает ей спину. Волосы у нее на затылке стояли дыбом. Когда она не обернулась, чтобы признать факт его присутствия, то уловила, что расстояние между ними сократилось, а воздух изменился, наэлектризовавшись от взволнованности. Таинственный незнакомец был уверен, что его не заметили.

Эмберлин петляла по коридорам до тех пор, пока не нашла то, что искала. Ее сердце колотилось в такт шагам, а в животе разливался обжигающий жар. Грудь тяжело вздымалась и опадала от напряжения и страха. Оказавшись в паре десятков шагов от двери Малкольма, она немного замедлилась. Притворилась, что переводит дыхание, хотя на самом деле прислушивалась к окружавшей ее темноте.

До нее донесся странный шорох. Едва уловимый выдох того, кто не хотел быть услышанным, и этот звук пробудил в ней все чувства. Эмберлин не понимала, преследовал ли ее юноша, призрак или что-то совершенно другое, но он звучал так по-человечески. Она потянулась к ручке двери Малкольма.

Призрак подкрался ближе и наклонился так близко к ней, что Эмберлин почувствовала его дыхание рядом со своим плечом.

Она крутанулась на месте, одновременно зажигая фонарь. Ослепительный луч света пронзил темноту, устремляясь к затаившей дыхание фигуре.

Она едва сдержала крик.

Юноша вскинул руки, закрывая лицо, и быстро, словно вспышка молнии, сорвался с места. Черный плащ развевался у него за спиной, пока он уносился в глубину коридора.

Решимость мгновенно охватила Эмберлин.

– Стой! – крикнула она и бросилась за ним в темноту.

Но фигура не замедлилась. Эмберлин следовала за ним по пятам, пока он несся по коридорам, неожиданно сворачивая за углы и выбирая запутанные маршруты. Эмберлин зарычала на бегу, щурясь, когда он исчез в темноте. Затем из-за угла выскользнул кусочек плаща, и она поняла, что все еще идет по следу.

Он с головокружительной скоростью скрылся в густых покровах ночи. Эмберлин продолжала преследовать призрака, уходя все дальше и глубже в театр, чем когда-либо прежде. Бешено колотящееся сердце словно подгоняло ее. Каблуки стучали по полу, и Эмберлин чувствовала, что ее ноги вот-вот сотрутся в кровь. Но ее это не волновало. Она лишь сильнее стискивала зубы, чтобы превозмочь боль. Эмберлин пробиралась мимо вешалок с театральными костюмами вдоль заброшенных коридоров, перепрыгивала через ящик с брошюрами, который призрак сбросил на пол, чтобы задержать ее.

Она влетела за ним в дверь, которую он пытался захлопнуть за собой, и услышала звон шагов по винтовой лестнице из кованого железа, уходящей в зияющую пасть тьмы.

Эмберлин заколебалась – всего на долю секунды, но этого с лихвой хватило, чтобы сбить ее со следа. Она подобрала юбки одной рукой и бросилась вниз по лестнице. Перескочив через последние несколько ступенек, она приземлилась в комнате, от вида которой у нее перехватило дыхание.

Она остановилась и подняла фонарь. Ее тело тут же заледенело.

Тысячи пар глаз смотрели на нее.

Марионетки. Гротескные марионетки с искривленными конечностями и ввалившимися лицами.

Эмберлин вскрикнула и бросилась вперед, сбивая кукол на пол. В ее глазах вспыхнула ярость непонимания.

– Посмотри на меня! – крикнула она в непроглядную тьму, простиравшуюся за пределами света ее фонаря. Ни ответа, ни эха шагов. Эмберлин сглотнула, чтобы прочистить горло от влажной липкости, витавшей в воздухе, и сосредоточилась. На нее был устремлен потусторонний взгляд. Груда камней словно давила на череп. Это заставляло ее чувствовать себя безумной. Дикой.

Он все еще был там. Все еще наблюдал за ней.

Эмберлин медленно прошла вглубь комнаты, напрягая зрение, чтобы разглядеть все и сразу, и прислушиваясь к чужим шагам. С каждым ее шагом свет фонаря открывал ей все больше пространства.

Она оказалась в заброшенном подвале, где хранился сценический реквизит. Здесь стояли ряды полок с потрескавшимися масками, рулонами и отрезами ткани; на напольных вешалках виднелись забытые, устаревшие костюмы из бархата и атласа, изъеденные молью. Краем глаза Эмберлин увидела валявшуюся на полу куклу-клоуна в натуральную величину и с бездонными мертвыми глазами. При виде этого сердце ее подпрыгнуло.

Множество столов были завалены вещами, которые когда-то приносили радость и вызывали слезы на глазах у зрителей театра; теперь они были забыты и заменены новыми и блестящими костюмами, хранившимися этажами выше. Гнетущий запах плесени и старых тряпок наполнял помещение, как нечто осязаемое, как что-то, по чему можно было провести пальцами. И от всего этого каждый судорожный вдох обжигал ее легкие.

Эмберлин вдруг задалась вопросом, не принадлежит ли что-нибудь из этого Эсме.

Мысль пронеслась у нее в голове, словно поезд по рельсам, и Эмберлин сбилась с шага. Нет, сейчас не время воспоминать о погибшей подруге. Эмберлин поспешила вперед, выискивая взглядом таинственную тень в темноте, отчаянно пытаясь понять, кто же наблюдал за ней, преследовал ее, словно хотел выведать все секреты. Она скользила пальцами по столам с заброшенным реквизитом, пока осматривалась по сторонам.

Внезапно ее рука наткнулась на что-то холодное и металлическое, и Эмберлин остановилась. Она вытащила стальную трубу длиной с ее предплечье с зазубренным краем – забытый обломок строительных лесов, поняла она. Эмберлин крепче сжала его и вернулась к своей охоте.

Она снова оглядела комнату.

– У меня есть оружие, – объявила Эмберлин тысячам глаз, наблюдавших за ней из темноты, и неуклюже взмахнула трубой. Ее рука дрожала. – Клянусь, я причиню тебе боль, если придется. Мне нужны ответы.

По комнате пронесся смешок. Он… он смеялся над ней.

Эмберлин повернулась и направила свет фонаря на то место, откуда доносился смех. Что-то промелькнуло в темноте, и ее глаза расширились. Не мешкая ни секунды, она бросилась вперед, спотыкаясь и сметая со своего пути поломанный реквизит и расставленные вешалки с костюмами, пока перед ней не замаячила стена подвала. В дальнем углу притаились тени.

Она почувствовала на себе пристальный взгляд. Почувствовала, как он прожигает кожу, как глаза прячутся в последней тени, которую незнакомец смог найти. Трепет от победы прокатился по телу Эмберлин, и она остановилась. С торжествующим видом уставилась в темный угол и крепче сжала трубу. Ликование наполнило ее жаром, противоречащим бешено колотящемуся сердцу.

Она шагнула вперед и с удовлетворением заметила, как луч света скользнул по паре черных кожаных ботинок. Они зашевелились, словно их хозяин хотел убежать, но деваться было некуда.

– Не надо, – прошипел низкий голос.

Губы Эмберлин искривились в нездоровой улыбке, больше напоминающей оскал хищника, который знает, что одолел жертву и скоро почувствует тепло крови между челюстями.

Она подняла фонарь и направила весь свет на фигуру в углу.