– Ну что, вы готовы, дамы? – Мадемуазель Фурнье повернулась и окинула оценивающим взглядом танцевальный коллектив. Малкольм и Марионетки собрались вокруг нее. Девушки затаили дыхание, чтобы лучше слышать. Мадемуазель Фурнье положила руку на изящную резную ручку двери и посмотрела на Эмберлин. Та улыбнулась ей в ответ, не давая Малкольму ни шанса пробудить проклятие.

Когда этим утром она появилась в фойе, он оторвался от чтения газеты и поймал ее взгляд. Убедившись, что привлек ее безраздельное внимание, он многозначительно посмотрел в сторону открытых парадных дверей Театра Пламени, а затем снова обернулся к ней с огоньком в глазах. Эмберлин сжалась, вспомнив о боли, о том, что с ней случится, если снова попробует сбежать. Она с отвращением отвернулась от него и встала рядом с сестрами, которые ждали мадемуазель Фурнье.

Она не присоединилась к их разговору и отмахнулась от Алейды, когда та попыталась заговорить с ней. Вместо этого Эмберлин наблюдала за тем, как группа молодых ребят, кряхтя и перекрикивая друг друга, устанавливала у больших двойных дверей экстравагантное рождественское дерево.

Мадемуазель Фурнье надавила на ручку, положила обе ладони на двери и навалилась на них всем своим весом, так что они распахнулись одновременно.

– Добро пожаловать, – сказала она, заходя в помещение и вздевая руки к потолку, – в Театр Пламени. И Малкольм… – Она повернулась и подмигнула ему. – С возвращением домой.

С этими словами мадемуазель Фурнье прошла вперед, и Марионетки последовали за ней, затаив дыхание от красоты зрительного зала. Театр в форме подковы вмещал тысячи роскошных кресел, обитых красным бархатом. Главную сцену скрывал тяжелый красно-золотой занавес от пола до потолка. Эмберлин не смогла удержаться и, как сестры, подняла взгляд, чтобы полюбоваться золотистой чередой ярусов, уходящих к сводчатому потолку с фиолетовыми и белыми узорами, мерцавшими словно звезды. Люстра со свечами – громадина из жемчуга и кристаллов – главенствовала в зале. Вдоль стен располагались сотни мерцающих бра, благодаря чему свет проникал в каждый уголок и щель. Но Эмберлин словно не замечала всего этого великолепия. Это была просто еще одна сцена, еще одна тюрьма. Еще одна блестящая и сверкающая клетка, из которой она не могла вырваться.

Мадемуазель Фурнье вела их по проходу между рядами с высоко поднятой головой. Эмберлин послушно следовала за сестрами. В другой жизни ей, возможно, понравилась бы мадемуазель Фурнье. Она казалась доброй, уравновешенной, преисполненной радости и гордости за свою должность руководителя театра. Но факт оставался фактом: она дружила с Малкольмом или, по крайней мере, уважала его. А Эмберлин не испытывала теплых чувств к тем, кто поддавался его обманному обаянию.

– Поднимите занавес! – крикнула мадемуазель Фурнье, когда они поднимались на подмостки. Тяжелая ткань лениво скользнула вверх, открывая темную зияющую площадку. Эмберлин преодолела последние несколько ступеней и встала вместе с сестрами на краю сцены. Они смотрели в зрительный зал, тихо перешептываясь между собой, а ряды пустых кресел взирали на них в ответ. Золоченые ярусы и ложи возвышались над ними так, что у Эмберлин закружилась голова. Она оглянулась через плечо на остальных Марионеток.

Ида и Мириам, склонив головы друг к другу, о чем-то оживленно разговаривали и указывали на ближайшие ложи, – несомненно, гадали, кто же придет посмотреть на их представление. Алейда рассмеялась над словами Джиа, и ее глаза заблестели.

Казалось, оказавшись в ослепительном Театре Пламени, они все забыли недавние трагичные события. Эсме. Хэзер. Проклятие, которое пульсировало в жилах и медленно убивало их. Сестры вели себя так, словно прибыли сюда по доброй воле, словно они – свободные духом танцоры, готовящиеся устроить лучшее представление своей жизни. Но это была ложь. Все это было ложью.

Эмберлин нахмурилась.

Ее взгляд остановился на фигуре Алейды. Не она ли была в коридоре прошлой ночью? Но если да, то почему сбежала? Зачем входила в ее комнату и оставила на подушке белую розу? Неизвестный силуэт, казалось, растворился во тьме, словно настоящий призрак, но в суровой реальности утра подобные мысли разбились вдребезги. Должно быть, то была просто игра теней.

Может, Алейда и обижалась на Эмберлин за то, что та оттолкнула ее и решительно отказывалась общаться после того, как Алейда отказалась бежать вместе, но бродить по ночам было не в ее духе. Она всегда играла по правилам – сладкая, как мед. Не привлекала лишнего внимания. И если бы захотела что-то сказать Эмберлин, то сделала бы это, а не оставляла загадочные намеки в виде розы на подушке.

Будто почувствовав на себе осуждающий взгляд, Алейда подняла голову. Ее улыбка мгновенно испарилась, губы сжались в тонкую линию, сверкающие глаза сузились, а брови нахмурились в замешательстве.

Нет, это точно не она. Хотя… будь там одна из сестер, ее поведение их наверняка заинтриговало бы, а не напугало. Но это были и не работники театра, потому что слухи о полуночных похождениях Эмберлин до сих пор не распространились и не дошли до Малкольма. Но кто еще мог следить за ней?

Может быть, Грейс? Эмберлин перевела взгляд на нее. Она стояла отдельно от Марионеток и рассматривала зал с таким отсутствующим выражением лица, словно из нее выкачали всю энергию и эмоции. Эмберлин понимала, что Грейс ненавидела ее. Ненавидела больше всех остальных, потому что верила, что она могла спасти ее от Малкольма. Предотвратить случившееся. Не Грейс ли бродила по коридорам прошлой ночью? Эмберлин совсем не знала новую Марионетку. Не знала, на что она была способна.

– Я бы с удовольствием взглянула на твоих новых Марионеток в действии, чтобы знать, чего от них ожидать. – Голос мадемуазель Фурнье прервал размышления Эмберлин, возвращая ее в настоящее. – Я взяла на себя смелость воссоздать платформу, как в ваших выступлениях, чтобы ты мог вернуться к роли Кукловода.

По щелчку пальцев мадемуазель Фурнье на сцене вспыхнули электрические софиты, заставляя Эмберлин прищуриться, а несколько мужчин выкатили из-за кулис огромную деревянную конструкцию. Она скрипела и дребезжала, пока ее не остановили. На самом верху находилась ложа, в которой должен был стоять Малкольм, выкрашенная в черный цвет, чтобы сливаться с темнотой за пределами света.

Малкольм выпрямился и расправил плечи с важным видом.

– Поистине предусмотрительно с вашей стороны! Что скажете, девочки? Не показать ли нам мадемуазель Фурнье ваше мастерство?

Не успела одна из Марионеток произнести хоть слово, как их головы склонились. Когда проклятие охватило ее, заставляя кивнуть в знак согласия, Эмберлин едва сдержалась, чтобы не поежиться, но сумела сохранить невозмутимое выражение лица. Не хотела давать Малкольму повод снова причинить ей боль.

– Превосходно! Как насчет вступительной части выступления? Покажем, почему в Нью-Коре ваши имена у всех на устах?

Мадемуазель Фурнье захлопала в ладоши от восторга.

– Чудесно! Дайте мне сначала устроиться. – Она спустилась со сцены так быстро, как только позволяли ее юбки, и села в первом ряду по центру. Глаза ее горели от волнения и предвкушения.

Марионетки направились за кулисы, и на почти опустевшей сцене остались только Малкольм и Эмберлин. Его взгляд остановился на ней, и она стиснула челюсти. Он не сказал ни слова, проходя мимо, но в его глазах отчетливо читалась угроза. Веди себя достойно. Эмберлин вышла в центр сцены, а Малкольм присоединился к мадемуазель Фурнье.

Наблюдая за уходом Малкольма со сцены, Эмберлин неожиданно вспомнила другой случай, когда чувствовала себя такой же ничтожной. Случай словно из другого времени. Это было самое первое шоу после смерти Эсме – тогда Эмберлин против воли поставили на ведущую позицию. От страха ее тело сделалось тяжелым, словно камень, а горе опустошило душу так же, как треснувшую яичную скорлупу. Алейда находилась рядом до последнего, до тех пор, пока Эмберлин не пригласили на сцену. Ее слова словно возводили вокруг крепость, защищая Эмберлин от всего, что могло произойти.

– Ты не виновата, – шептала Алейда. – Мы делаем все возможное, чтобы выжить. Я люблю тебя, Эмбер.

Эмберлин сглотнула, стараясь не смотреть на лучшую подругу, ожидающую начала представления за кулисами.

– Что ж, – раздался голос Малькольма, возвращая Эмберлин в настоящее. – Немного терпения, мадемуазель. Обычно их выступления сопровождаются игрой света, сложными костюмами и… ну, чем-то вроде музыкального оформления. Я уверен, вы помните.

Мадемуазель Фурнье только кивнула и махнула рукой. Эмберлин собралась с духом, равнодушно глядя на ряды пустых бархатных кресел, казавшихся огромными в резком освещении зала. Когда Малкольм посмотрел прямо на нее и улыбнулся…

Проклятие проснулось. Эмберлин почувствовала, как невидимые при дневном свете нити обвились вокруг ее тела. Обычно Малкольм находился в ложе наверху и дирижировал представлением в роли Кукловода Марионеток, но сейчас проклятие подчинилось его воле, пока он просто сидел в бархатном кресле и наблюдал за танцем Эмберлин.

По телу побежали мурашки, а на лице Эмберлин расплылась ослепительная улыбка. Она подняла руки. Ее мышцы напряглись. В душераздирающей тишине она закружилась по пустой сцене, и в воздух поднялись клубы пыли. Тяжелые взгляды сестер и присутствие мадемуазель Фурнье почему-то давили сильнее, чем толпа поклонников в Нью-Коре. Тишину нарушали только легкие шаги Эмберлин. Отсутствие музыки ощущалось так, словно из зала выкачали столь необходимый кислород.

Эмберлин не пыталась уйти в себя или отгородиться от внешнего мира. Ей нельзя было терять бдительности. Разум ее и так полнился страхом и множеством вопросов «что, если». Что, если это Грейс наблюдала за ней прошлой ночью? Что, если Малкольма уже кто-то предупредил? Эмберлин наблюдала, как сестры танцуют в тишине, натянув на лица широкие улыбки. Глаза Грейс блестели от слез, пока она неохотно кружилась на сцене в первый раз, извиваясь всем телом. Эмберлин отвернулась от нее, подняла руки к потолку и запрокинула голову, устремив взгляд на стропила, как вдруг…

Ее сердце подпрыгнуло. Она что-то заметила.

Но тут ее развернуло в другую сторону, голова склонилась набок, и она согнулась дугой, хотя все внутри нее требовало вернуть взгляд к потолку. Вращаясь в танце, она увидела движущийся наверху силуэт. Фигуру юноши за яркими огнями сцены. Руки, держащиеся за веревочное ограждение. Пристальный взгляд, прикованный к ней. Он вертел головой из стороны в сторону, наблюдая за каждым ее движением, и подавался вперед, будто хотел впитать каждую линию и изгиб ее тела. Она чувствовала на себе пронзительное внимание, такое же тяжелое, как и прошлой ночью. Почти ощущала его восхищение и благоговение.

Эмберлин была уверена, что именно этот юноша прятался в темноте и увидел, как она стоит у двери Малкольма. От ощущения правильности волосы у нее на затылке встали дыбом.

Марионетки задвигались, окружая Эмберлин. Она повернулась и выгнула спину дугой, снова обратив лицо к потолочным балкам. Она наконец-то выследила его. Молча умоляла о еще одном мимолетном взгляде, о том, чтобы хоть мельком увидеть незнакомую фигуру на стропилах, пока ее тело тянули и крутили, а голову поворачивали из стороны в сторону. Ее спина выгнулась, руки вытянулись, голова, наконец, запрокинулась вверх, и… вот она! Фигура юноши, скрытого во тьме!

Но внезапно он пошевелился – понял, что его заметили. Он вырвался из своего загипнотизированного состояния и тут же растворился в тени. Тяжесть его взгляда рассеялась, и Эмберлин почувствовала себя невесомой, легкой и… опустошенной. Как будто ей чего-то не хватало.

Как только Марионетки приблизились к тому моменту, когда обычно появлялся теневой юноша, с которым Эмберлин танцевала в Нью-Коре, проклятие отпустило ее. Малкольм освободил ее. Она стояла в центре сцены, ее грудь тяжело вздымалась, а взгляд мгновенно метнулся вверх. Она снова сосредоточенно искала тот силуэт, словно кошка, охотящаяся за мышью. Но тут мадемуазель Фурнье встала, захлопав так громко, будто собрался полный зал зрителей, и Эмберлин пришлось неохотно отвернуться от пустых стропил.

– Невероятно! Совершенно невероятно! – воскликнула мадемуазель Фурнье и устремилась на сцену. Она приблизилась к Эмберлин, схватила ее за локти и, развернув вполоборота, пристально посмотрела в глаза. – Вы – воплощение мечты руководителя театра, – задумчиво вздохнула она.

Сердце Эмберлин сжалось. Она склонила голову в поклоне, продолжая улыбаться.

– Спасибо, мадемуазель, – сказала она хриплым голосом.

Услышав шаги Малкольма позади, Эмберлин мгновенно отступила в сторону.

Мадемуазель Фурнье повернулась к нему и раскрыла объятия.

– Ах, Малкольм, какая у тебя потрясающая труппа. Я бесконечно рада, что пригласила вас сюда. А знаешь ли ты, что я узнала о вас только потому, что кто-то подложил мне на стол вырезку из газеты, где была рецензия на одно из ваших представлений в Нью-Коре? Никто не знает, кто именно это сделал! Судьба, не иначе. Мой ангел-хранитель вернул тебя ко мне.

Малкольм усмехнулся:

– Ох, не знаю, не знаю…

– Но скажи мне, Малкольм, что именно ты планируешь представить моим зрителям? Все готово?

Воздух между мадемуазель Фурнье и Малкольмом внезапно накалился. Его взгляд ожесточился, и он склонил голову набок, глядя на нее. Через мгновение мадемуазель Фурнье уловила его реакцию и поспешила успокоить:

– Прошу прощения, я совсем не хотела, чтобы это прозвучало так, будто я сомневаюсь в твоем мастерстве. – Нервный смешок слетел с ее губ. – Естественно, я полностью тебе доверяю – после такой-то невероятной демонстрации. Но мне нужно обновить баннеры снаружи.

Эмберлин едва не поперхнулась, наблюдая за их обменом репликами. Она понимала, что делает Малкольм – склоняет чашу весов в свою пользу, притворяясь оскорбленным, хотя мадемуазель Фурнье задала ему простой вопрос.

Малкольм выпрямился, расправив плечи, и фыркнул, как будто оказывал ей большую услугу, позволяя разговору развиваться дальше. Он обеими руками вцепился в лацканы пиджака.

– Мадемуазель, при условии вашего одобрения… – он сделал ударение на слове «вашего», и мадемуазель Фурнье подарила ему застенчивую улыбку. – Мы представим нашу ранее невиданную постановку под названием «Фауст».

Мадемуазель Фурнье тихонько ахнула в восхищении. Эмберлин никак не отреагировала. Хотя она тоже впервые слышала об этом. Но Марионеткам и не нужно было ничего знать. Малкольм придумывал новые движения втайне ото всех, уединившись во мраке своей комнаты, и ему хватало всего одной-двух репетиций с живыми куклами, чтобы убедиться в своей гениальности. Потом Марионетки исполняли его танец перед многотысячной публикой так, словно репетировали сотни раз.

– Конечно, конечно! Я хорошо знаю эту историю, замечательный выбор. А вы? – Мадемуазель Фурнье улыбнулась Эмберлин. – Вы будете играть главную роль, не так ли?

Эмберлин на мгновение заколебалась, но, встретившись взглядом с Малкольмом, увидела его короткий кивок.

– Да, – ответила она, и улыбка мадемуазель Фурнье стала еще шире.

– Ох, это будет величайшее шоу в жизни! Каждый житель Парлиции будет драться с собственными друзьями, лишь бы заполучить билет. – Мадемуазель Фурнье вздохнула, потянулась и сжала руку Эмберлин. – Вы ведь придете ко мне, если что-нибудь понадобится, правда? Что угодно? Я должна быть уверена, что артисты в моем театре ни в чем не нуждаются.

Мадемуазель Фурнье не отпускала ее, пока Эмберлин не кивнула, соглашаясь. Она заставила себя улыбнуться, хотя единственное, чего ей хотелось, – это снова взглянуть на стропила. И все же она не сводила глаз с мадемуазель Фурнье, пока та не отвернулась и не начала обсуждать декорации и костюмы, просматривая письмо, которое Малкольм прислал перед их приездом, в котором подробно описал их пожелания.

Эмберлин отошла в сторону, но не присоединилась к своим сестрам, которые, сбившись в кучку, наблюдали за оживленной дискуссией между управляющей театра и Кукловодом. Эмберлин встала подальше ото всех и снова посмотрела на стропила, желая еще раз увидеть тень. Ее сердце затрепетало при мысли о том, что она может там найти, а тело отяжелело от страха, медленно пробирающего до самых костей.

Но она больше не чувствовала на себе пристальный взгляд. Он исчез – ушел, как только Эмберлин поймала его за подглядыванием.

Она обхватила себя руками. Мысли роились у нее в голове, точно в пчелином улье.

Та же тень, что наблюдала сейчас за ее танцем, видела ее и той ночью, перед дверью в комнату Малкольма. И, похоже, была очень заинтересована в ней.

Эмберлин должна выяснить, что за парень ее преследовал и чего он хотел. Казалось, в этом месте все-таки обитали призраки, и она не могла рисковать снова приходить к Малкольму, когда странный силуэт следил за каждым ее шагом.