Первую ночь в новом театре Эмберлин лежала без сна и вздрагивала от каждого малейшего шороха. Луна в полночь отбрасывала мягкие сияющие лучи на деревянный пол. Эмберлин ожидала наказания, которое, безусловно, последует.

Принцессе Нью-Коры предоставили отдельную комнату на первом этаже театра, а ее сестер поселили в общей спальне прямо под ней. Эмберлин знала, что должна чувствовать себя виноватой или, по крайней мере, скучать по девочкам. Но она не могла думать ни о чем, кроме Малкольма. Когда же он придет к ней?

В глубине души она надеялась, что он не осмелится наказать ее здесь, вдали от своего собственного театра, но понимала, что питает наивную надежду.

Она правда пыталась сбежать. Малкольм никогда не оставит этого просто так.

Пока Эмберлин ждала, стиснув в кулаках простыни, ее мысли блуждали в голове и путались. К конце концов, она сосредоточилась на первых Марионетках Малкольма. Она никогда раньше о них не слышала, но была полностью уверена, что Эсме стала его первой проклятой девушкой. И все же Эсме и словом не обмолвилась о других сестрах. Возможно, просто не могла говорить о погибших, а сам Малкольм никогда не утруждал себя объяснениями.

Эмберлин изучала потолок, гадая, смотрела ли Эсме в него, когда жила здесь. Была ли она главной звездой его шоу, учитывая, что существовали и другие Марионетки? Так много вопросов, которые она никогда не задавала и на которые теперь некому было ответить.

В коридоре послышались шаги.

Эмберлин резко выпрямилась, уставившись на дверь широко раскрытыми глазами. Мысли о погибшей сестре тут же улетучились. Комната утопала в темноте, сквозь которую вырисовывались очертания незнакомой мебели. Она поняла, что время пришло.

По ее телу пробежали мурашки, хотя окно было плотно закрыто, защищая от мороза, разукрасившего стекло с другой стороны. Холодный пот выступил на лбу, когда шаги стали ближе и громче.

Дверная ручка задребезжала, а сердце Эмберлин забилось так сильно, словно грозясь пробить ребра.

– Эм-м-мберлин, – донесся певучий голос из-за двери, всколыхнув ленты пыли. Эмберлин покачала головой и сжала челюсть. – Эмберлин, моя принцесса. Открой дверь.

Нет. Она могла притвориться спящей. Могла притвориться, что не слышала его. Могла…

– Открой, – выплюнул он.

Эмберлин поднялась на ноги.

– Нет, нет, нет, – умоляла она свое тело, пока нити обвивались вокруг ее конечностей. Проклятие вырвалось на свободу и заставило ее пересечь всю комнату, прижаться к двери. Она всхлипнула, когда рука потянулась к ключу. И провернула его в замке.

Проклятие отпустило ее. Эмберлин отшатнулась от двери, и та сразу распахнулась. На пороге возник силуэт монстра, от которого исходил резкий запах алкоголя. Тяжело дыша, он сделал неуверенный шаг внутрь, затем еще один, и Эмберлин отступила от него. Лунный свет упал на морду чудовища, выделяя злобный взгляд Малкольма. Он повернулся и закрыл дверь.

Не оборачиваясь к ней лицом, он прорычал:

– Сначала ты ослушалась меня во время церемонии Грейс. Потом из-за тебя я опоздал. Я всегда знал, что в тебе есть непокорная жилка, дорогая Эмберлин, и хотя она мне не нравится, я вполне допускаю это. – Плечи Малкольма затряслись от мрачного смешка. – Но… попытаться сбежать? Моя главная Марионетка готова броситься наутек, лишь оказавшись в Парлиции? Этого я стерпеть не могу.

– М – Малкольм… – заикаясь, произнесла Эмберлин. – Я… я не…

Малкольм схватил с комода подсвечник и, замахнувшись по широкой дуге, ударил ее в челюсть.

Боль пронзила ее до самых костей, а изо рта брызнула кровь, пачкая щеку Малкольма. Когда она уже собиралась закричать, наполнить легкие ужасом и позволить ему петь, невидимые нити обвились вокруг шеи, удерживая ее неподвижно, хотя ей хотелось съежиться. Она царапала кожу на горле, но не издавала ни звука.

– Я предупреждал тебя, Эмберлин. Предупреждал, что ты не сможешь сбежать от меня. Ты не послушала, – прошипел Малкольм, пока она хватала ртом воздух, чувствуя, как жар струится вдоль шеи. – Ты думала, я лгу? Неужели ты действительно думала, что я уступлю тебе контроль хоть на мгновение?

– Малкольм, – прохрипела она. – Пожалуйста.

Эмберлин ахнула, когда проклятие рывком заставило ее встать на носочки. Без балетных туфель с жесткими мысками ее кости начали хрустеть, медленно ломаясь одна за другой под весом ее тела и причиняя невыносимую боль. Она попыталась закричать, но из-за спазма в горле смогла издать только еле слышный хрип.

Малкольм все еще зажимал подсвечник в руке и с неясным интересом наблюдал за тем, как ломаются пальцы у нее на ногах. Текущие по лицу Эмберлин слезы совсем его не волновали. Наконец, он ослабил хватку проклятия, и Эмберлин покачнулась на пятках, всхлипывая от облегчения. К сожалению, передышка длилась недолго, потому что Малкольм сразу подвел ее к зеркалу, висевшему на стене в углу комнаты.

Эмберлин не успела даже осмыслить происходящее. Несколько мгновений она смотрела на свое искалеченное отражение, а потом Малкольм резко приложил ее головой о зеркало.

Он бил ее о стекло до тех пор, пока оно не треснуло, а осколки не вонзились ей в лоб. Боль фейерверком взорвалась во всем теле, и тошнотворное головокружение охватило ее. Только когда зеркало раскололось от края до края, а на поверхности остался плотный слой крови, Малкольм наконец отпустил ее.

Наконец-то позволил ей рухнуть на пол.

Эмберлин судорожно вздохнула, и в легкие попал столь необходимый кислород – холодный, как лед, по сравнению со жгучей агонией, которая пронзала каждый сантиметр тела. Кровь заливала глаза подобно невыплаканным слезам. Малкольм сделал глубокий вдох, стер со своей щеки кровь Эмберлин и непринужденно поставил подсвечник обратно на прикроватную тумбочку. С ее губ сорвался тихий стон – на большее она не осмелилась. Тело ее содрогнулось. Эмберлин чувствовала, как рана на голове затягивается, а кости в пальцах ног срастаются.

Малкольм еще мгновение смотрел на нее сверху вниз, а потом откашлялся и снова заговорил:

– Я думал, ты уже научилась не перечить мне. – Его голос звучал хрипло, словно пропитанный кислым вином, еще не выветрившимся из организма. – Но, очевидно, это не так.

Он не обращал никакого внимания на плачущую девушку, свернувшуюся калачиком в углу. Пытаясь пройтись по комнате, Малкольм пошатнулся и рухнул на комод, прежде чем выпрямиться и ткнуть себя пальцем в грудь.

– Я добрый человек, Эм-Эмберлин. Щедрый, – невнятно произнес он, запинаясь на ее имени. Его голос резко повысился, хотя он по-прежнему говорил шепотом. – Я дал тебе все, чего ты желала от жизни, и даже больше. Толпы восторженных фанатов. Славу. Сделал тебя звездой самой популярной балетной труппы в Нью-Коре – ты известна как принцесса, ради всего святого. Разве не этого ты всегда хотела? Разве это не все, о чем ты когда-либо мечтала? Я подарил тебе такую жизнь, – прорычал Малкольм, четко проговаривая каждое слово, и ударил кулаком по комоду. – Из множества других девушек я выбрал именно тебя. Ты пришла ко мне, умоляя о славе, и я дал. Ее. Тебе. Ты была ничем не лучше остальных, так что, возможно, не помешало бы выразить мне хоть каплю признательности за все, что я сделал для такой бездарной девицы. Все, чего я прошу взамен – это проявить должное уважение. Чтобы ты дала мне все, чего заслуживаю я.

Он перестал расхаживать по комнате и отвернулся к окну.

– Надеюсь, ты запомнишь, как хорошо тебе здесь живется, и больше не будешь творить глупостей. Не пытайся сбежать – все равно ничего не выйдет. А если попробуешь рассказать кому-нибудь правду, то захлебнешься своими же собственными словами. Предупреждаю в последний раз.

Эмберлин молчала. Ее мысли витали где-то далеко отсюда, сознание то прояснялось, то вновь затуманивалось, но, как бы сильно ей ни хотелось, она не могла сейчас отключиться. Она словно танцевала на острие ножа, погружая пальцы в поглощающую темноту и пронзительную, пульсирующую реальность.

– Спокойной ночи, моя прекрасная принцесса, – невозмутимо произнес Малкольм. – Приятных снов. Приберись здесь и придумай вескую причину, почему ты по глупости разбила зеркало, хорошо? – С этими словами он вышел из ее комнаты, захлопнув за собой дверь.

Как только его шаги затихли вдали, мир наконец-то погрузился в полную тишину. Эмберлин не двигалась с места – так и лежала на твердом полу, свернувшись калачиком, и наблюдала за тем, как лунный свет скользит по комнате. Боль постепенно ослабевала. С каждым новым ударом сердца проклятие восстанавливало ее тело, и вскоре она избавилась от ощущения неминуемой смерти. От осознания того, что не переживет больше ни секунды мучительной агонии, пронзавшей череп.

Только тогда она закрыла глаза и погрузилась в тяжелый, тревожный сон. Только тогда она отдалась во власть ночным кошмарам.

* * *

Эмберлин проснулась от мимолетного призрачного ощущения. Словно чья-то рука коснулась щеки. Нежные пальцы пробежались по волосам. Что-то влажное и прохладное прижалось ко лбу прямо в том месте, где она была ранена. Ночные кошмары растворились в темноте, и она вспомнила, где находится. Что с ней произошло.

В глубине комнаты скрипнула половица.

– Кто здесь? – простонала она, все еще не до конца проснувшись. Ответа не последовало. Эмберлин моргнула, пытаясь прийти в себя.

Ее комнату по-прежнему окутывала темнота, и только тонкий луч луны освещал участок пола. Где-то в Парлиции башенные часы пробили три часа ночи, и звон прокатился над покрытыми инеем крышами.

Эмберлин лежала в постели. Она нахмурилась, напрягая память, но так и не смогла вспомнить, как поднималась с пола. Должно быть, в какой-то момент она все же сделала это. Должно быть, ей просто приснилась рука, которая с такой нежностью касалась лица. Она представляла, что выдумала все это сама ради собственного утешения, когда спускалась в царство боли и кошмаров. Словно, погружаясь в мучительный сон, так сильно желала заботливого прикосновения, что почувствовала его наяву. На самом деле Эмберлин готова была поклясться, что к ней приходил теневой юноша, с которым она кружилась по сцене. Что именно он утешающе гладил ее по щеке, пока она тонула в тумане наполненного ужасом сна. Прикосновение казалось таким же знакомым, таким же теплым и манящим, как и в те моменты, когда они вместе танцевали, держась за руки. Странное чувство скрутило сердце Эмберлин. Она так отчаянно нуждалась в связи с тенью, что теперь ей снилось, как он успокаивает ее по ночам.

Она спустила ноги с кровати и осмотрела свое тело. Пальцы на ногах были целыми, без единой царапины и синяка, и она не ощущала даже тонкого намека на боль, которая охватила ее, когда они ломались один за другим. Эмберлин провела ладонью по лбу, нащупав характерные бугорки от осколков стекла, оставшихся под затянувшейся кожей. Но в остальном она снова была само совершенство.

Эмберлин пересекла темную комнату и опустила руки в таз для умывания, стоявший на тумбочке. Ополоснула лицо холодной водой, чтобы освежиться и смыть въевшийся в кожу пот. Внезапно она замерла.

Рядом с тазом лежала мокрая тряпка. Вода собиралась вокруг нее и, стекая по стенкам тумбочки, расползалась в лужицу на полу. Эмберлин потянулась за тряпкой и отжала ее. Она не помнила, как использовала ее. Оглядев затемненную комнату, она заметила, что темные пятна крови, ранее покрывавшие пол и зеркало, тоже исчезли.

Эмберлин покачала головой. Видимо, она забыла, что уже отмыла комнату, – ничего удивительного, учитывая травму, которую она перенесла ночью. Она вцепилась в края таза, пытаясь осознать, что произошло.

Да, она ожидала наказания, но оно оказалось гораздо хуже, чем она могла себе представить. Его злоба не знала границ, и Малкольм не боялся разоблачения, не боялся, что кто-то остановит его или предотвратит эти ужасные пытки. Как же так получилось, что настолько злой, отвратительный человек мог спокойно бродить ночью по коридорам, вламываться в комнату Марионетки, приказывать ей избивать себя до потери сознания и при этом оставаться непойманным?

Эмберлин стиснула зубы и принялась мерить шагами темную комнату. В груди вспыхнул огонь, когда она приблизилась к зеркалу и увидела ужасные трещины, раскалывающие ее отражение на сотни мелких кусочков.

Его не могли остановить, потому что никто не знал о том, что на самом деле происходит в Театре Малкольма Мэнроу. Никто не знал, потому что Марионетки ничего не могли сказать. Хуже того, побег был невозможен. Эмберлин узнала эту суровую правду самым ужаснейшим образом.

Но если побег невозможен, если предупредить кого-то об их мучениях тоже нельзя, то что им оставалось? Кто мог им помочь…

Кто мог помочь им, кроме них самих?

Она наблюдала, как черты ее лица разглаживаются, а в глазах загорается мрачный проблеск осознания. Потом подняла руку и острым ногтем начала выковыривать из-под кожи осколки стекла, игнорируя и жгучую боль, и горячие струйки крови, текущие по лицу. Наконец, Эмберлин вытащила все осколки и откинула их на пол. Она посмотрела в зеркало, почувствовав головокружение, когда кожа снова затянулась и стала такой же гладкой и ровной, как и всегда.

Кто остановит Малкольма, если не она сама?

Она была Ведущей Марионеткой. Главной звездой шоу. Все взоры были направлены на нее. На ту, кого всегда пытали до такой степени, что у нее внутри что-то непременно ломалось. В осколках разбитого зеркала отражались горящие глаза, пока Эмберлин пыталась оттереть кровь. Воспоминания о пережитых ночью мучениях вызывали в ней лишь ярость.

Проклятие мешало ей рассказать кому-либо о том, что происходит. Оно мешало сбежать и заставляло залечивать раны.

Но излечит ли оно от ран Малкольма? Или он умрет, не успев восстановиться? Возможно… возможно, именно так они спасутся.

Может быть, проклятие умрет вместе с хозяином, и Марионетки наконец-то вырвутся из его хищных лап.

Не раздумывая, Эмберлин потянулась за подсвечником, стараясь не смотреть на него слишком долго, и вернула огарок на место. Чиркнула спичкой и поднесла к свече. Пламя с шипением разгорелось, и первые капли расплавленного воска начали стекать вниз. Эмберлин посмотрела на тени в углу и, представив, как перед ней вырисовывается силуэт Малкольма, вздрогнула. Но она быстро взяла себя в руки и направилась к двери. Со скрипом отворила ее и вышла в темный, как смоль, коридор, сжимая в руке горящий подсвечник.

Малкольм заслуживал смерти, а Эмберлин заслуживала свершить свою месть. За эту ночь и за все предыдущие. За каждую девушку, которую он когда-либо мучил или обращал в пыль на ветру.

И, Бог свидетель, она с радостью станцует на его могиле.

Более того, Эмберлин хотела, чтобы он знал, что именно она принесла ему погибель. Она хотела, чтобы ее добровольно улыбающееся лицо было последним, что увидит Малкольм Мэнроу перед тем, как, танцуя в агонии, встретит тьму. Она хотела, чтобы он увидел, как подсвечник проломит ему череп прежде, чем догорит свеча.

Она не могла позволить Малкольму жить дальше. В этот момент ей было плевать на последствия, на то, что она собиралась стать убийцей и разбить свою собственную душу на части. Эмберлин просто желала, чтобы свет в его глазах погас, а жалкие крики еще долго звучали у нее в ушах. Хотела сбежать от этого проклятого существования.

Сейчас Эмберлин двигала лишь бессильная ярость, охватившая ее целиком этой ночью. Обещание смерти, которая освободит ее. Освободит всех их.

Оглядевшись по сторонам, Эмберлин как можно тише прикрыла за собой дверь и затаила дыхание. В коридоре не раздалось ни звука, ничего не шелохнулось, и только по полу пронеслись ленты пыли. Коллектив мадемуазель Фурнье явно не следил за тем, чтобы комнаты и внутренние коридоры были такими же чистыми и совершенными, как те части театра, которые видели посетители. Лампы вдоль стен давно не горели, и только свеча Эмберлин отбрасывала небольшое кольцо света, блуждающее во тьме вместе с ней.

Она останавливалась перед каждой тяжелой дубовой дверью в коридоре и прислушивалась к звукам по ту сторону, но улавливала лишь глухой стук собственного сердца и завывания ветра, проникавшего в щель в дальнем окне. Наконец, она услышала храп, похожий на туманный горн, который обычно разносился по Театру Мэнроу в Нью-Коре. Храп, который мог принадлежать только Малкольму, впавшему в пьяную дрему.

Ярость наполнила ее до такой степени, что она снова задрожала. Но Эмберлин отошла от его двери. Холод, исходящий от пола, пробирал ее босые ступни до костей.

Она могла это сделать. Знала, что могла. Прямо сейчас. Эмберлин крепко сжала подсвечник и потянулась к дверной ручке. Когда все будет кончено, она просто ускользнет в ночь, оставив его безжизненное тело позади. Заберется в постель, чтобы скоротать ночь до самого утра, когда обнаружат труп. Она схватилась за дверную ручку и сделала глубокий вдох. Больше никакого ожидания. Больше никаких танцев.

Внезапно в тени что-то шевельнулось.

Эмберлин вздрогнула и подняла свечу повыше, чтобы осветить коридор. Но ничего не увидела, кроме каменных плит на полу и стен. Там, куда не доставал свет пламени, все еще ощущалась ночь.

– Эй? – прошептала Эмберлин так громко, как только осмелилась. – Кто здесь?

Она задержала дыхание, но не услышала ни звука. Ее тело напряглось, словно сжатая пружина, готовая вот-вот выстрелить. Тяжесть чужого взгляда давила ей на грудь.

– Сестра? – отважилась спросить Эмберлин. В ответ она желала услышать знакомый голос, принадлежащий кому-то, кого она могла бы убедить в своей невиновности, в том, что совершенно случайно оказалась ночью у двери Малкольма. Но никто не отозвался. Перед ней простиралась одна только тишина.

Горячий комок сжался в груди, угрожая подняться к горлу и задушить ее. Она не могла пустить это на самотек. Не могла позволить неизвестному скрыться в тени, не дав ему никакого правдоподобного объяснения того, почему она стояла за дверью Малкольма, словно мстительный призрак. Не могла допустить, чтобы ее признали виновной раньше, чем она совершит преступление, о котором так страстно мечтала.

Она шагнула вперед и снова прошептала:

– Кто ты? – Спокойный тон ее голоса противоречил страху, бившемуся в такт с сердцебиением.

Что-то шевельнулось. Силуэт метнулся прочь.

– Эй! – прошипела Эмберлин, и новая волна паники разлилась по ее венам. Она сорвалась на бег и помчалась вслед за тенью, которая снова и снова ускользала от нее, как бы быстро Эмберлин ни бежала.

Громкие шаги. Край плаща. Что-то вынырнуло из темноты за пределами ее досягаемости.

– Эй! – снова окликнула она, но незнакомец не остановился. Он продолжал мчаться вперед, пока Эмберлин не перестала его слышать из-за своего прерывистого дыхания. Она замедлила шаг, а затем и вовсе остановилась, держа свечу перед собой. Ее грудь тяжело вздымалась.

Кто-то все еще был там, скрывался в темноте. Она чувствовала его. Чувствовала чье-то присутствие рядом. Глаза, которых она не могла различить, были устремлены на нее, отчего волосы на затылке встали дыбом.

– Я хочу просто поговорить, – взмолилась она. Воск со свечи капал на пол, а запах жженой пыли дразнил ее нос.

На мгновение воцарилась абсолютная тишина, в воздухе слегка потрескивало напряжение, пока силуэт обдумывал ее слова. Эмберлин казалось, что она чувствует на себе пристальный взгляд того, кто стоит за границами света ее свечи. Но потом этот кто-то словно облегченно вздохнул и тихо ушел, прошелестев плащом по каменному полу. Растворился в чернильно-черном коридоре, как будто его никогда там и не было.

Эмберлин издала тихий гневный крик, но тут же стиснула зубы, чтобы подавать его. Ее руки задрожали, и пламя в подсвечнике затрепетало. Она сделала шаг вперед, затем еще один, но все оказалось бесполезно. Коридор был пуст. Кого бы она ни повстречала, он уже ушел. Исчез, словно состоял из пыли.

Она почти поверила, что в безмолвных тенях коридора столкнулась с чем-то сверхъестественным. С чем-то не от мира сего. Но Эмберлин не доверяла собственным глазам, особенно когда те были настолько уставшими и покрасневшими. К тому же она никогда не верила в истории о призрачных странниках. Должно быть, кто-то просто последовал за ней. Возможно, одна из сестер или рано вставшая горничная, которая заподозрила нечто неладное в том, как Эмберлин стояла перед дверью Малкольма. Возможно, их так потрясла жажда крови в ее глазах, что они сбежали и спрятались в тени, лишь бы не выдавать своего присутствия.

Эмберлин сглотнула, когда отчаяние взяло верх над яростью. Сейчас она не могла причинить ему вред. Одно дело объяснить, что она здесь делала, и совсем другое – быть пойманной с поличным, с частичками его черепа, украшавшими ее ночную рубашку. При мысли о вновь ускользнувшей свободе она разочарованно зашипела, а потом поспешила прочь, вспоминая, как поднималась по лестнице в свою комнату.

Вернувшись в свою комнату, Эмберлин облегченно выдохнула. Как только дверь за ней закрылась, ее снова окружила тишина, и недолгое чувство безопасности рассеялось. Она знала, что утром может случиться все что угодно, что Малкольму могут рассказать о поведении его главной танцовщицы, и тогда пытка, которой она подверглась, покажется не более чем легкой закуской перед основным блюдом. Что завтра ее будет ждать новая порция ужасов.

И все же, если она вообще собиралась встретить завтрашний день, ей нужно было отдохнуть. Эмберлин сделала шаг к кровати и замерла. Ее желудок сжался.

Там, прямо на подушке, лежала одинокая белая роза с обрезанными шипами.