Винсент усадил Джейн за стол и поставил перед ней бюро. А затем вытащил портмоне из кармана сюртука, открыл тоненький кожаный кармашек-вкладыш и достал ключи от ящичков.

– Значит, так: я делал заметки и отвозил их мистеру Гилману в Брюссель, так что в бюро у меня хранится только то, что я записывал для собственных нужд. Поэтому кое-что придется объяснить словами.

Джейн нахмурилась и пробежала глазами плотно разлинованный лист бумаги, вытащенный мужем.

– Это перечень пород овец.

– Именно. – Винсент пододвинул еще один стул и сел рядом. – Но миссис Гилман на самом деле совершенно не интересуют никакие пасущиеся ягнята. Ее так называемые «просьбы поменять эскиз» – зашифрованные данные о перемещениях Наполеона.

– Значит, ты знал? – Джейн изумленно подняла глаза от списка. – Ты знал, что он во Франции?

– Нет. Мы знали, что он покинул Эльбу, но не представляли, куда он направился. В тот день, когда мистер Гилман попросил сделать одного ягненка, он передавал сообщение об этом шаге шпионской ячейке Брюсселя.

– Но ведь это же невероятное количество работы. Вы могли просто встретиться наедине и передавать друг другу нужную информацию.

Винсент кивнул.

– Так мы и делаем. Однако…

– Однако вы не могли вести беседы в моем присутствии.

– Именно так. Прости меня, муза, что изводил тебя недомолвками.

Джейн взяла его за руку и коснулась губами костяшек пальцев.

– Теперь, когда я знаю причину, ты прощен. Но я пока что так и не поняла, при чем тут ягнята.

– Никто не стал бы придавать особого значения частным визитам чароплета в дом мистера Гилмана, и потому мы могли встречаться, не вызывая особых подозрений. Основное преимущество мистера Гилмана заключается в том, что он слывет светским хлыщом, совершенно не интересующимся политикой. И если бы кто-то увидел, как он встречается в частном порядке с кем-то из членов политических кругов, это непременно вызвало бы подозрения. А интерьерные чары в его гостиной могут служить картой, с которой могут сверяться нужные люди, просто приходя в его дом на очередной званый ужин. Точно так же и мне на руку играет моя слава чароплета – она открывает мне двери в те дома, куда вряд ли пустили бы других британцев.

Джейн вспомнила портрет Наполеона, висевший над камином в доме мадам Масон.

– Так, как ты ходил поболтать о кустарных техниках чароплетения с мадам Масон?

– Именно. Этот показной интерес и несколько мелких случайных заказов привели меня в дома, куда нет ходу нашим соотечественникам. – Он указал на раздел «шотландские черноголовые» в списке пород, где содержался перечень овечек и баранов. – Вот здесь – моя самая многообещающая зацепка, причем случайно подброшенная тобой. Это ведь ты тогда упомянула трехцветную кокарду.

– Лейтенант Сегаль… – Джейн вспомнила скандал в галантерее, – казалось, тот произошел уже целую жизнь назад, – и сообразила, где пряталась упущенная деталь. За долгие годы войны с Наполеоном она настолько привыкла к тому, что именно триколор служит символом Франции, что кокарда на головном уборе лейтенанта не показалась ей чем-то из ряда вон выходящим. Но ведь сейчас у власти находились Бурбоны, и кокарда действующему военному полагалась белая. Джейн торопливо пересказала Винсенту о том, что случилось в магазине, опустив только один момент – удар локтем в живот.

Когда она умолкла, Винсент потер челюсть. Уголки его губ поджались.

– Ты уверена, что не хочешь сесть на корабль? Мне будет гораздо спокойнее, если ты уедешь.

Джейн не удостоила мужа ответом и вместо этого принялась нарочито внимательно изучать список.

– Может, стоит нанести визит мадам Мейнар? Я обещала заглянуть к ней в ближайшее время, а офицеры в ее доме бывают частенько.

– Пока не нужно. Давай сначала посмотрим, чем закончится эта неделя. Может статься, что мы еще успеем сесть на корабль.

– Здесь перечислены и другие породы овец. Кого еще ты подозреваешь?

– Авасси – это месье Аркамбо, тот ученик месье Шастена, что сотворил чары à la Chinoiserie. Бельгийская молочная – это месье Бертран. Котсуолд… – Винсент тяжело вздохнул и постучал пальцем по бумаге. – Котсуолд – это кто-то из домашних самого Шастена.

Джейн потеряла дар речи. Пару минут она только и могла, что смотреть на список, не способная осознать, как вообще можно воспользоваться чьим-то гостеприимством, а затем шпионить за этим же человеком.

– Ты не можешь предполагать это на полном серьезе.

– По своей воле я никогда бы не предположил такого. И тем не менее Ив выглядит наиболее вероятным кандидатом, учитывая его юность и тот почет, что ему могли посулить как родственнику Бонапартов.

– Но он же считает Наполеона самым страшным злодеем в Европе.

– Так он сказал своему младшему брату. Но если бы он и впрямь был бонапартистом, то что еще он мог бы сказать в доме своего отца? – Винсент положил руку на плечо Джейн и мягко сжал. – Мне не больше твоего нравится подобная идея, но я вынужден приглядывать за Шастенами в оба. Тогда, в первый день, ты верно подметила: между отцом и сыном чувствуется слишком уж большое напряжение.

– Пусть это и так, но если бы у Ива была веская причина предать отцовские чаяния, то вряд ли бы он оставался в этом доме.

– Конечно, но… – Винсент на мгновение прикрыл глаза рукой, а когда убрал ее, на его лице как будто осталась тень. – Молодые люди не всегда могут сразу обрести независимость. Я успел стать взрослым мужчиной, прежде чем отрекся от отца.

– Любимый… – начала Джейн и осеклась, не желая вынуждать мужа откровенничать о темах, в которые он не думал углубляться.

Тот задумчиво пожевал губами, барабаня пальцами по столу.

– Я ведь никогда не рассказывал о том, что стало причиной моего разрыва с отцом, не так ли?

– Ты только упоминал, что он не хотел, чтобы ты занимался чарами. – Джейн взяла Винсента за руку. – Если это что-то слишком личное, то я не стану настаивать.

– Нет уж, – усмехнулся тот, – я уже уяснил, что лучше ничего не скрывать от тебя, хотя мне не очень хочется взваливать на тебя свои горести.

– Полагаю, ты и сам уже понял, что я не считаю их такой уж тяжкой ношей.

– Да, я понял. – Винсент тяжело вздохнул, встал и принялся расхаживать по комнате. – Прости меня. Я просто настолько привык держать все в себе, что мне нужна пара минут, чтобы сформулировать свою мысль.

Джейн очень хотелось утешить его, но она предпочла остаться на месте и не мешать ему, чтобы не спугнуть настрой. Некоторое время Винсент беспокойно расхаживал по комнате, как встревоженный медведь по клетке.

– Мой отец, как я уже упоминал, имел строгие представления о приличиях и четкие представления о том, как должен выглядеть идеал мужественности. – Он переплел пальцы, закинул руки за голову и на некоторое время умолк, а затем продолжил: – И мой интерес к «женскому» искусству чароплетения показался ему признаком… некоторых наклонностей, которые его обеспокоили. Но я не пожелал отказываться от своего увлечения, и тогда он высек меня. Я был упрямым ребенком и начал изыскивать способы обойти его запрет. Тогда он разработал такой плотный и продуманный курс занятий, чтобы все-таки превратить меня в образец благовоспитанности.

Винсент остановился возле камина и положил руки на лепную полку – и так и застыл, опираясь. Джейн постаралась удержать себя в руках, хотя ее и саму душил ужас. Винсент шумно выдохнул, как будто попытался снизить напряжение.

– Чтобы придать этим действиям видимость объективности, к занятиям были привлечены и мои братья. И если кто-нибудь из нас хоть в чем-то недотягивал до совершенства, нас наказывали. Наказания варьировались от плетей до лишения еды. Однажды отец на несколько часов подвесил меня за руки, чтобы я уяснил, что они даны мне не для того, чтобы плести чары. В качестве ответного жеста я научился плести чары пальцами ног. По сути, моя способность преодолевать ограничения физических возможностей, сдерживающие остальных чароплетов, прямо проистекают из попыток моего отца меня остановить – так что за это я, пожалуй, даже могу сказать ему спасибо. Равно как и за знания французского, немецкого, латыни, за навыки верховой езды, кулачного боя и за умение орудовать клинком. Даже мой почерк – результат его стараний.

Теперь Джейн понимала, откуда взялись все те способности, что Винсент продемонстрировал по пути в Бинш, когда на дилижанс напали. И хотя эти способности в итоге спасли их всех, цена, уплаченная за них, все равно казалась неоправданно высокой.

– А где все это время была твоя мать?

– Моя мать очень красива. – В этой фразе ощущалось куда больше осуждения, чем одобрения. Согнув локти, Винсент наклонился так, что практически уткнулся носом в каминную полку. – Как и полагается третьему сыну, я отправился в Итонский колледж изучать право. И, конечно же, изучал, потому что ничего другого делать не умел: у меня никогда прежде не было свободного времени. Все минуты, не занятые уроками, я отдавал изучению чар. А в Итоне у меня впервые появилась свобода, не ограниченная ничем. И ты не представляешь, как это было здорово – ошибаться и не получать за это никакого наказания, кроме разве что не самой высокой оценки.

– И поэтому ты теперь считаешь, что искусство не должно быть ограничено рамками?

– Именно так. – Винсент поднял голову и потер переносицу. – Так продолжалось года два или около того, а потом произошел тот инцидент с часовой башней, и до ушей его сиятельства дошли слухи о том, чем я занимаюсь в свободное время.

Прежде я думал, что уже видел своего отца в гневе, но то, что произошло тогда, не шло ни в какое сравнение с его предыдущими вспышками. Однако кое-что изменилось: он больше не представлял для меня физической угрозы. Тут он, конечно, сам был виноват. – Винсент улыбнулся – холодно и горько. – Он угрожал полностью отрезать меня от семьи, но так как право я изучал точно так же старательно, как и все другие предметы, которые мне преподавались, я сделал встречное предложение. В обмен на небольшой пансион я согласился отказаться от родового имени и больше никогда не беспокоить его. В случае отказа я собирался предать огласке его неудовольствие мной и продолжал бы заниматься чароплетением под его фамилией. Угроза публичного позора оказалась достаточно весомой.

Джейн вспомнила, как Винсент пришел просить ее руки, и сглотнула подступивший к горлу комок. Он ведь привел с собой поверенного в семейных делах и снова назвался родовым именем.

– Ты был готов отказаться от любимого искусства и снова занять столь незавидное положение, чтобы жениться на мне?

– Да. – Винсент вернулся на стул и взял ее за руки. – Джейн, у меня не было ничего, так что я боялся, что твой отец откажет мне в моей просьбе. А я не был готов так рисковать.

– И после всего, что произошло, твой отец принял тебя обратно?

– Ни один из моих старших братьев пока что не обзавелся наследником. – Винсент мягко коснулся ее живота. – Вот почему я не стал писать ему о нашем будущем ребенке. После того, как ты приняла меня тем, кем я был, и мы продолжили работать с чарами, у меня не осталось причин цепляться за фамилию Гамильтонов. И если – когда – мой отец узнает о том, что в мире появился еще один потенциальный Гамильтон, он сделает все, что только сможет, чтобы тоже приложить руку к его воспитанию.

При мысли о том, чтобы позволить столь черствому человеку хоть как-то участвовать в их жизни, Джейн содрогнулась.

– Ничему подобному не бывать.

– Да, не бывать. – Винсент указал на бумаги, лежащие на столе. – Но теперь ты понимаешь, что я имел в виду, когда говорил, что Ив Шастен вполне мог быть – и, скорее всего, был – привлечен на сторону бонапартистов. Если между ним и его отцом имеется хотя бы малая толика отчуждения, бонапартисты вполне могли этим воспользоваться и сыграть на его тщеславии, сделав упор на кровное родство с Наполеоном.

Джейн поморщилась, осознавая его правоту.

– Ив как раз растратил все карманные деньги, а его отец, как мне думается, вряд ли отнесется к этому с пониманием.

– Уже одного этого хватит, чтобы Ив присоединился к бонапартистам, а если уж присовокупить все остальное… Надеюсь, я все-таки ошибаюсь.

Они продолжили разбирать оставшиеся бумаги. Винсент, опершись на спинку стула Джейн, пояснял непонятные моменты. И несмотря на то, что Джейн буквально трясло от тех откровений, которыми поделился муж, она в то же время не могла не радоваться тому чувству локтя, на котором зиждился их брак, – в последнее время это чувство все чаще уступало место напряженности и неловкому молчанию. Для нее было огромным счастьем иметь возможность задавать прямые вопросы и получать на них такие же честные ответы. И пусть сами по себе эти ответы внушали беспокойство, но осознание того, что поведение Винсента, прежде казавшееся ей признаком охлаждения чувств, на самом деле было вызвано необходимостью блюсти секретность, приносило невероятное облегчение. Джейн раз за разом укоряла себя за то, что в такой момент ее больше всего занимает такая пустая мысль, и все же раз за разом возвращалась к ней: Винсент любит ее.

Несмотря на то, что конспирация не входила в список искусств, в которых чета Винсента достигла какого-то мастерства, за этот вечер они шаг за шагом сумели вместе проработать план совместных действий.

* * *

А наутро Джейн снова испытала прилив тошноты. Сложно было сказать, что стало тому причиной: состояние здоровья или мучившее ее беспокойство.

К тому моменту, когда она проснулась, Винсент еще не ушел из комнаты.

– У тебя по-прежнему проблемы?

– Со мной все в порядке.

– Ты зеленая. – Винсент прищурился. – Я бы, скорее, назвал этот оттенок вердепомовым, а не зеленым Хукера, но уж точно не изумрудным[58]. Разве что изумрудный в смеси со свинцовыми белилами.

– Перестань, иначе сейчас поедешь в Брюссель.

– Будет весьма странно, если я туда поеду. – Винсент мигом растерял всякую веселость. – Все здравомыслящие люди сегодня будут сидеть дома в ожидании свежих новостей о текущих событиях.

Но никаких новостей не пришло ни в этот день, ни в следующий. Однако по мере того, как Джейн занималась привычными делами, она все больше понимала, почему Винсент не спешил рассказывать ей о поручении принца-регента, опасаясь перемен в ее поведении. Теперь она взвешивала каждый свой поступок, просчитывая, как тот будет выглядеть со стороны. Она взвешивала каждое слово, произнесенное каждым собеседником, словно любой из них тоже мог оказаться шпионом. Она не боялась, что эти мысли проявятся на ее лице: те были крепко заперты в дальнем уголке души так же, как в свое время там была заперта привязанность к мистеру Дюнкерку; скрывать мысли о шпионах и революциях было немногим сложнее, чем нежные чувства к некоему джентльмену, но в то же время не получалось ни на минуту забыть об их существовании.

Так что она не стала менять свои планы, тем более что в городе постепенно воцарился хрупкий мир. Каждый прошедший день практически не приносил новостей – весь мир замер, выжидая, что будет делать Наполеон. На третий день в Бинш пришла новость, что тот достиг Парижа без единого выстрела, а король Людовик Пятнадцатый сбежал в Брюссель. Не поверить этим слухам было невозможно: свита Бурбонов проезжала через Шарлеруа, лежащий по соседству от Бинша, и слишком много торговцев видели ее собственными глазами.

Но слухи продолжали множиться, потому что теперь досужие городские сплетни уступили место домыслам о Наполеоне. «Наполеон пойдет маршем на Брюссель», – говорили одни. «Нет, он пойдет маршем на Вену», – возражали другие. «Королева Мария-Луиза уже возвращается к нему», – уверяли третьи. «Нет, он снова отречется от престола», – заявляли четвертые.

Большинство слухов, которые приносил Джейн Винсент, не имели под собой никакой реальной почвы, но один – тот, что мог сильнее всего повлиять на их положение, – казался самым вероятным. Если Наполеон продолжит действовать в том же духе, в каком действовал до отречения, то, скорее всего, он и в самом деле пойдет маршем на Брюссель. А если он пойдет на Брюссель, то его путь наверняка будет пролегать через Бинш.

– Джейн, – позвал Винсент, когда они в очередной раз сидели возле походного бюро, изучая очередной запрос мистера Гилмана насчет ягнят на картине и расшифровывая истинный смысл этих слов. – Я должен спросить еще раз: ты не надумала уплыть обратно в Англию?

– А ты?

Винсент поморщился: ответ на оба этих вопроса был слишком очевиден.

– Когда придет сообщение, что Наполеон выдвинулся в путь, я отправлюсь в Брюссель. Веллингтон находится там – предполагается, что он будет удерживать линию обороны у Катр-Бра.

– Полагаешь, ему это под силу?

– Если кому-то на этом свете и под силу сделать это, то только лорду Веллингтону. – Винсент задумчиво постучал указательным пальцем по бумаге. – Не хочу рисовать радужных картин: Гилман утверждает, что у нас в распоряжении шестьдесят семь тысяч солдат. Если прибавить к этому пруссаков и датчан, то выходит почти столько же, сколько и у Наполеона, однако наша армия уступает в мощности. У Веллингтона маловато тяжелой кавалерии, к тому же, хотя наши солдаты экипированы куда лучше, чем бойцы Наполеона, но те все до единого – ветераны как минимум одной войны, да еще и отчаянно ему преданы.

Винсент полагал, что Веллингтон сможет сдержать натиск бонапартистов, но больше ему нечем было утешить супругу, и как бы Джейн ни старалась поверить в правоту его слов, но страх порой говорил в ней громче разума. Она пыталась скрыть свое беспокойство от мужа, так как считала, что большая часть ее опасений проистекает из осознания своего положения: хотя ее живот совсем недавно стал заметен со стороны, но сама она ни на минуту не забывала о том, что беременна.

Весна потихоньку начала уступать дорогу лету, и однажды Джейн стала свидетельницей занятной сцены. В тот день Винсент с самого утра отправился в город вместе с месье Шастеном – им предстояло подготовить иллюзорные картины к тому пышному празднеству, что затевал бургомистр по случаю коронации Вильгельма Оранского в качестве монарха недавно образованного Объединенного королевства Нидерландов. Не то чтобы месье Шастен нуждался в помощи друга, имея в распоряжении целую группу учеников, но Винсент надеялся потихоньку выяснить в процессе работы, кто какую сторону поддерживает.

Чтобы скоротать время до возвращения супруга, Джейн устроилась в гостиной в компании мадам Шастен и некоторых других дам из числа соседок и принялась шить крестильную рубашку для будущего ребенка. Мадам Мейнар читала им вслух роман Софи Коттен под названием «Амели Мэнсфилд». Сюжет как раз дошел до того момента, где Амели собиралась броситься в реку, когда чтение пришлось прервать из-за появления Ива Шастена. Вернее, как раз Ив-то вошел в гостиную весьма деликатно, это его младший брат Люк ввалился следом, громко негодуя из-за какого-то огорчения.

– Люк, веди себя потише! – Мадам Шастен подняла голову от бахромы, над которой трудилась, и взглянула на сына так сурово, что тот мигом замолк. – Вот так. А теперь объясните мне: что случилось?

– Я тоже хочу пойти, а Ив утверждает, что я должен остаться дома. – Мальчик так надул нижнюю губу, что стало ясно: плач вот-вот начнется заново.

Мадам перевела взгляд на старшего сына:

– Куда пойти?

– Мы с парнями собираемся пойти в город на праздник. А он слишком маленький, – указал Ив на брата, – чтобы пойти с нами.

– Я не маленький! – Люк топнул ногой.

– Пока что ты ведешь себя отнюдь не как взрослый. Будь так добр, не топай ногами в доме. – Мадам Шастен постучала пальцем по кончику вязального крючка. – Сказать по правде, я весьма удивлена твоей настойчивостью, учитывая, что чарами на площади будет заниматься твой родной отец. Прежде ты не особо интересовался его работой.

Ив поморщился.

– Но там же будут фейерверки.

Мадам Мейнар рассмеялась:

– Как же быстро иные пресыщаются зрелищами, живя в одном доме с мастером чароплетения! Что такое фейерверки, если не свет и цвет?

– Они бабахают! – заявил Люк с энтузиазмом. – Пожалуйста, мама, пожалуйста, пожалуйста!

Джейн слушала их разговор с огромным интересом. Сейчас впереди маячила отличная возможность понаблюдать за Ивом и его друзьями, и, возможно, ей удастся заметить что-нибудь интересное. Потому что, конечно же, такое событие, как празднование образования нового государства, наверняка заставит этих молодых людей так или иначе выдать собственные убеждения. Самым сложным в этой ситуации было не показать собственную заинтересованность. Будь у Джейн выбор, она бы, конечно, предпочла остаться дома, потому что на улицах во время столь масштабных празднеств будет весьма неспокойно. Но, с другой стороны, кто из присутствующих мог знать ее настолько хорошо, чтобы удивиться ее желанию поглядеть на праздник? Требовалось всего лишь добавить этому желанию толику правдоподобия.

Так что Джейн сделала еще один стежок и со вздохом отложила рубашку.

– Признаться, мне в последнее время тяжело сидеть на месте, так что возможность прогуляться выглядит заманчиво. Не сомневаюсь, что городской совет не стал бы затевать праздников, если бы от Наполеона исходила какая-то реальная угроза.

Мадам Шастен снова постучала пальцем по крючку.

– В чем-то вы правы. Честно говоря, мне и самой не хочется сидеть в четырех стенах. А вы что скажете, мадам Мейнар?

– Даже если Наполеон наступает прямо на нас, он все равно доберется сюда не раньше, чем через две недели. – Банкирша с громким хлопком закрыла книгу. – Я скажу так: идем все вместе!

На лице Ива проступило точно такое же разочарование, что терзало и саму Джейн, но та сумела сохранить невозмутимый вид. В компании целой толпы женщин, конечно, куда сложнее будет шалить и развлекаться. Но все же это по-прежнему была самая лучшая возможность понаблюдать за молодым Шастеном и его товарищами.

Мадам Шастен взъерошила волосы Люку:

– Так как нынешний праздник – историческое событие, то вы с Миеттой тоже можете пойти.

Эти слова вызвали у мальчишки бурную радость.

– «Историческое событие» – это, конечно, громко сказано. – Мадам Мейнар ткнула в ее сторону книгой. – «Историческим» оно будет, если мы пробудем Объединенным королевством Нидерландов дольше пяти лет, в чем я лично сомневаюсь.

– Ой, да вы вечно во всем сомневаетесь! – откликнулась хозяйка.

Таким образом, после всех разговоров к вечеру их маленькая компания разрослась в разы. Выйдя на улицу, они присоединились к толпам жителей Бинша, которых, похоже, выгнала из домов та же невозможность сидеть на месте, что мучила и компаньонок Джейн. Роялисты в этой массе народе как будто бы превалировали, по крайней мере, белые ленты мелькали гораздо чаще. А еще повсюду болтались ленты оранжевые – в честь Вильгельма Оранского, и в вечерних сумерках они казались крохотными язычками пламени, трепещущими на каждом углу.

Они как раз проходили мимо гостиницы «На рассвете», когда из передней выскочила троица юнцов, только-только входящих в пору мужества, и тут же окружила Ива. Эти его приятели представились так быстро, что Джейн смогла запомнить лишь месье Жиру – худосочного «книжного червя», единственного, кто потрудился представиться по всем правилам приличия. Остальным мальчишкам не терпелось поскорее отправиться в центр города.

Их энтузиазм оказался заразителен, так что остальная компания тоже ускорила шаг, и вскоре они все вышли на центральную площадь Бинша. Там уже дожидалась возведенная сцена, завешанная иллюзорными декорациями, как будто светившимися в вечернем сумраке. Добавляли света и фонари, призванные освещать выступающих, а яркие оранжевые стяги и вовсе превращали сцену в некое подобие пылающего костра.

Бургомистр вышел на самый край сцены. Месье Шастен держался за его спиной, чтобы с помощью чар донести речь чиновника до ушей всех присутствующих.

Речь, как водится, полностью соответствовала случаю: сплошные разглагольствования о славной истории, о единении народов и прочие пустые фразы, которые политики произносят на любой церемонии, тем самым обесценивая даже самые важные мероприятия. Джейн огляделась по сторонам в поисках Винсента, но так нигде и не найдя его, решила повнимательнее понаблюдать за Ивом.

Один из мальчишек спросил, как долго будут тянуться речи. Ив в ответ пожал плечами:

– Папаша говорил только про чары. Про фейерверки я сам узнал от Жиру.

После этого разговор еще несколько минут шел о желании поскорее их увидеть, но никаких шокирующих откровений Джейн так и не услышала. А когда бургомистр уже завершал свою речь, Ив пихнул Жиру локтем:

– А вот сейчас и будут фейерверки, да?

Откуда-то из толпы донесся крик. А вместо фейерверков прямо над головами Джейн и ее спутников возникла невероятных размеров иллюзия – огромный французский триколор, тот самый, что служил флагом страны при Наполеоне; вокруг вился рой пчел, складываясь в воздухе в изящную геральдическую лилию, а затем грянул национальный гимн Франции, заглушив последние слова бургомистра. Тот ошарашенно замолк, уставившись на развернувшуюся над площадью картину. Чароплеты, стоявшие на помосте, явственно приуныли. Месье Шастен оставил бургомистра и замахал рукой ученикам, громко требуя отыскать приблудного иллюзиониста и развеять это безобразие.

Взгляд Джейн зацепился за один из балконов на втором этаже здания, перед которым она стояла вместе со своей компанией. Там обнаружилась молодая женщина, прислонившаяся спиной к стене как будто бы в расслабленной позе. Со сцены ее наверняка было не видно из-за развешанных в воздухе чар, да и Джейн со своего места могла как следует разглядеть разве что подбородок и руки. Но пальцы этой женщины шевелились знакомым способом, так что Джейн не сомневалась, что именно она и творила эту картину, правда, судя по монструозным размерам иллюзии, не без чьей-то помощи.

Все ученики месье Шастена, кроме двух девушек, спрыгнули с помоста и принялись проталкиваться через толпу. А позади появился Винсент – он поднялся на сцену по задней лестнице, хлопнул Бруно по плечу и что-то сказал, хотя Джейн и не смогла прочитать по губам, что именно. Затем Винсент пошире расставил ноги и глубоко вдохнул. И хотя Джейн не могла видеть складки чар, по движениям рук мужа она поняла, что тот принялся сплетать эфирную материю так, чтобы дотянуться до чужих нитей на расстоянии. Месье Шастен присоединился к нему, приняв аналогичную позу.

Площадь была слишком большой, так что Джейн сомневалась, что у чароплетов даже вдвоем получится что-то сделать с иллюзией. Все это время пчелы продолжали жужжать над толпой, а гимн гремел не умолкая.

Джейн уже почти решилась перейти на чародейское зрение и выяснить, откуда тянутся остальные складки, но вовремя одернула себя. Толпа вокруг беспокоилась, все пихали друг друга локтями и наступали друг другу на ноги в попытке устоять на месте. Получив очередной толчок, Джейн пошатнулась, упустив Винсента из виду. Ив поддержал ее под локоть и парой коротких фраз заставил друзей окружить ее и дам крепким кордоном. Несмотря на то, что Ив еще не растерял мальчишеской худощавости и, честно говоря, был немногим выше самой Джейн, да и немногим шире в плечах, он все равно умудрялся казаться большим и сильным.

К тому времени, когда она снова смогла разглядеть сцену, месье Шастен уже переводил дух, согнувшись пополам и упираясь руками в колени. Даже со своего места Джейн видела, как он запыхался. А Винсент и вовсе куда-то пропал.

Если бы он стоял там, где сейчас находилась Джейн – аккурат под балконом, – он бы остановил иллюзию так же легко, как наводил чары на часы на башне университета. В общем-то, с этого места Джейн и сама бы смогла ее сломать…

…если бы только могла заниматься чарами.

Интересно, сильно ли ей повредит, если она просто переключится на чародейское зрение?..

Джейн помотала головой, отгоняя соблазн. Даже если она и переключится, то что ей это даст? Она сможет увидеть только то, что и без того уже поняла.

Девушка на балконе продолжала поддерживать чародейскую картину, и Джейн сообразила, что можно сделать. Опершись на плечо Ива, она стянула туфлю.

И, ни на что особо не рассчитывая, швырнула ее в чароплетку.

Туфля взлетела невысоко и упала куда-то в толпу, вызвав новый вопль.

– Мадам Винсент! – ахнула мадам Мейнар. – Вы что, ума лишились?

– Я вижу одного из чароплетов. – Джейн указала вверх, на балкон.

Не успела она договорить, как мадам Шастен воскликнула:

– Дамы, ваши туфли! Ив?..

Широко ухмыляясь, Ив и его товарищи забрали протянутые туфли принялись швырять их в балкон. Стоявшие рядом не поняли, зачем это делалось, но шалость подхватили, и вскоре в воздух взмыли чужие туфли и ботинки. Чья-то обувь угодила в витрину магазина, разбив стекло, и Джейн поморщилась. Еще не хватало, чтобы начался погром…

А затем одна из туфель – Джейн не знала, чья именно, – угодила девушке прямо в лицо. И иллюзия, висевшая в воздухе, сгинула так же неожиданно, как и появилась.

Бургомистр выразительно прокашлялся.

– Ну-с, – в тишине, повисшей над площадью, его голос показался неестественно громким, – теперь, когда инцидент исчерпан, давайте же насладимся теми фейерверками, ради которых вы все собрались. Многая лета королю Вильгельму Первому! Многая лета Объединенному королевству Нидерландов!

Толпа, еще не успевшая толком оправиться от неожиданного спектакля, разразилась вялыми криками, и в воздух снова полетела обувь. Однако, когда из-за крыш начали взлетать фейерверки, они все равно казались скорее данью уважения Наполеону, чем королю Вильгельму.

Джейн приподнялась на цыпочки, высматривая мужа, но не увидела ни его, ни кого-либо из учеников Шастена. Она и не ожидала, что Винсент будет себя беречь, так что тихо надеялась, что виновники успеют ускользнуть прежде, чем он их обнаружит, – пусть это и означало бы, что вся его сегодняшняя работа пойдет насмарку.

Она вздрагивала от каждой цветной вспышки над головой, от каждого нового залпа.

– Я уверена, что с ними все в порядке. – Мадам Мейнар приобняла Джейн за плечи и похлопала по плечу. – Бедняжка, вы вся дрожите.

До сих пор Джейн и сама этого не замечала.

– Со мной все хорошо, это от перевозбуждения.

– Что такое? – мадам Шастен пристально взглянула на Джейн. – С вами все в порядке? Конечно же нет, как я погляжу.

– Прошу вас, не беспокойтесь. Мне просто хотелось бы знать, куда запропастился Винсент.

– А разве он не на сцене, вместе с остальными?

Джейн обнаружила, что, вглядываясь в толпу, упустила момент, когда Винсент вернулся на помост. И в самом деле, он сейчас стоял там вместе с учениками Шастена, слаженно творя огромную иллюзию. Над толпой рождались силуэты жилей и дракона, сражавшиеся в унисон с фейерверками. Фигурки были упрощены до предела, чтобы ими было легче управлять, так что зрелище напоминало традиционный послеобеденный театр теней. Джейн могла лишь догадываться по движениям рук чароплетов, что те передают нити друг другу, чтобы не переутомляться от управления такими масштабными чарами на таком большом расстоянии. Несмотря на то, что основания складок были крепко привязаны к помосту, верхние края фигурок находились на высоте едва ли не в два этажа.

Зрелище выходило восхитительное, но на фоне французского флага и роя пчел оно все равно выглядело сделанным наспех. Да, картины были намеренно простые, чтобы не перебивать фейерверки, но эффект все равно выходил отнюдь не таким впечатляющим, как от помпезного представления в честь Наполеона.

Одна деталь не давала Джейн покоя, так что она обратилась к мадам Мейнар:

– А почему вокруг французского флага кружили пчелы?

– Пчела – эмблема Наполеона, символ упорной работы. Все бонапартисты носят такой знак, – ответила та, и Джейн тут же ощутила себя так, будто у нее на глазах распустились тысячи узелков, удерживающих иллюзорную картину, и сквозь нее проступила другая.

На шее Анн-Мари висел кулон в виде пчелы.

Кулон, подаренный ей лейтенантом Сегалем, носившим трехцветную кокарду наполеоновских войск.

У Джейн перехватило дыхание. Ведь месье Шастен никоим образом не мог пригласить в свой дом бонапартистку… но тут Джейн вспомнила, как Анн-Мари боялась, что может потерять работу.

Не из-за ухажера. Из-за своих политических убеждений.