На столе стоял чайный сервиз, и Таласин заварила немного корня валерианы, который выудила из ящичка с травами. Конечно, Аларик чуток потеряет связь с реальностью, зато отвар поможет ему справиться с болью. Видимо, понимая это, он довольно охотно отпил из поднесенной к его губам чашки, хотя и скорчил недовольную гримасу, красноречиво говорившую о ее способностях заваривать чай – точнее, об их отсутствии. Кроме того, Таласин нашла в ванной бинты, ветошь и жутко вонючий горшочек с травяной мазью и принесла все это в покои вместе с ведром горячей мыльной воды.

Следующий час прошел в основном в молчании и неподвижности, которые прерывали лишь слабые всплески воды в ведре, куда Таласин макала тряпки, промывая Аларику раны, да его сдавленное шипение под ее руками, осторожно наносящими мазь.

Во время войны ей нередко доводилось заниматься этим. Таласин ухаживала за многими ранеными в грязных окопах и разоренных лесах, когда целители погибали или находились слишком далеко, но с Алариком… с Алариком все казалось иначе. Это было почти откровением – иметь возможность вот так медленно, а не в яростной лихорадке прикосновений их брачной ночи, исследовать его тело. Ее пальцы ощупывали широкую спину, узнавая силу мышц и определяя источник боли.

Перевернув Аларика, чтобы осмотреть раны на груди и животе, она обнаружила старый шрам – розоватую бугристую полосу прямо над ключицей. Все, что осталось от того удара, который она нанесла ему в ночь знакомства.

Аларик был не настолько одурманен, чтобы не заметить, на что переключилось ее внимание.

– Только не говори, что все это время ты терзалась виной, – сказал он ровным голосом, в котором, однако, все же чувствовалась слабая горечь.

Таласин видела, как он напрягся – совсем как она, когда рассказала ему о детстве, проведенном в трущобах. Когда подумала, что он жалеет ее. «То, что я испытываю, вовсе не жалость, – сказал он тогда. – Скорее уж, это злость на твоих обидчиков».

Как же хотелось повторить эти слова гордому разбитому человеку, лежащему перед ней. Но сделать это означало бы признать то, что он не произнес вслух. Таласин даже не представляла, как бы он отреагировал, если бы она озвучила неудобную правду, заявив, что в бремени своем они похожи куда больше, чем разумно было бы признать.

Но похожи они были и в другом. На ее левой руке виднелась длинная белая полоса – след единственной глубокой раны в череде мелких порезов, нанесенных его боевой косой во время их первого боя. Шрам был едва заметен – и различим, только если знать, что искать, – но он служил Таласин постоянным напоминанием о той ночи.

– Конечно, я не терзалась виной из-за того, что защищалась от тебя, – пробормотала Таласин, намочила очередную тряпку в уже чуть теплой воде и продолжила процесс обтирания.

И это было… по-другому, сейчас, когда он смотрел, как она работает. Опаснее. Его рельефная грудь вздымалась и опадала, когда она вытирала кровь и накладывала повязки, осторожно пробираясь по лабиринту лиловых синяков на поцелованной луной коже. И стало еще хуже, когда необходимость заставила ее опуститься ниже, и впалый живот стал слегка напрягаться под каждым прикосновением.

Сразу ожили воспоминания о том, как ее пальцы нырнули под его рубаху, как скользили по этим самым мышцам, пока он целовал ее шею. И воспоминания о том, что Таласин найдет, если опустится еще чуть-чуть ниже, миновав завитки темных волос…

«Ты ужасная девчонка, – упрекнул ее ошеломленный внутренний голос. – Человек весь в бинтах, а ты думаешь о его…»

Поморщившись, Таласин украдкой бросила взгляд на лицо Аларика, и сердце ее бешено заколотилось о ребра, когда она увидела, что он наблюдает за ней из-под полуприкрытых век.

Однако, присмотревшись, она убедилась, что взгляд его расфокусирован, наверное, от корня валерианы. Таласин мысленно выругалась, сообразив, что в первую очередь нужно было обработать рану на голове. Передвинувшись, она промокнула тряпкой порез на лбу.

– Рана не такая глубокая, как я боялась, – сказала она, возясь с бинтом, – но, если в ближайшие дни заболит голова или вдруг почувствуешь слабость, лучше все-таки обратиться к лекарю.

Темно-серыми глазами он сонно следил за осторожными движениями ее руки.

– Это приказ, императрица?

Таласин упрямо вздернула подбородок, хотя и покраснела, услышав свой новый титул. Или от того, каким хрипловатым, дразнящим голосом он был произнесен?

– Да, приказ. Без тебя я не удержу Пустопропасть.

– Я переживал и худшее.

Она стерла кровь с острых скул, с длинного носа, убрала коросту, запекшуюся в уголке рта. Живот скрутило.

– Почему твой отец это сделал?

– Я разочаровал его. – Это был прямой, честный ответ. Ответ, который Аларик никогда бы не дал по собственной воле, если бы не был одурманен обезболивающим чаем и потерей крови. Губы его, шевелясь, легонько касались большого пальца Таласин. – Нападение мятежников почти увенчалось успехом, потому что я оказался неподготовлен. Слаб. Тот бунтовщик, которого я не убил… Кто-то заметил это и донес отцу.

Таласин слушала, потрясенная. Он пощадил Хайру только потому, что она умоляла об этом. Что бы она ни делала – кто-то всегда страдал. Таласин казалось, что она застряла в лабиринте. Заблудилась – и не видела выхода.

Аларик вздохнул, отбросив последнюю защиту. Грудь его слабо вздымалась.

– Я… устал. Полагаю, наивно было надеяться, что все закончится после Оплота…

«Война не окончена. – Пальцы Таласин судорожно скомкали окровавленную тряпицу. – Не окончена, пока есть то, за что бороться, и люди, которые будут сражаться. Против твоего отца. Против тебя».

Чувство неправильности глодало ее из-за того, что она лелеяла мысли о своем неизбежном предательстве здесь, среди шелковых простыней и тусклого света лампы, когда Аларик смотрит так нежно, когда он так уязвим, когда лежит, забинтованный, а из его обычно сурового рта вырываются такие признания.

Не зная, как реагировать, Таласин ухватилась за прозаические действия. Поднялась, чтобы убрать использованную ветошь и ведро, но Аларик, от которого волнами катилось отчаяние, стиснул ее локоть, привлекая жену к себе. Таласин возмущенно взвизгнула, обнаружив вдруг, что лежит на его голой груди и нос ее находится в дюйме от его лица. Она замерла, стараясь не смять повязки, а его рука переползла с ее локтя на поясницу, выставленную напоказ вырезом голубого платья. Под его теплыми пальцами по позвоночнику Таласин побежали колючие мурашки. Она и не подозревала, что у нее такая чувствительная спина…

– Не уходи, – пробормотал он хрипло, сбивчиво, точно в горячке. – Я не буду больше говорить о мятежниках. Не произнесу ни слова. Только… не оставляй меня, Тала. – Имя, которым он впервые назвал ее в их брачную ночь, пробудило в Таласин бурю воспоминаний, от которых перехватило горло. А он еще и добавил: – Пожалуйста.

Страдание, опустошение, полное поражение видела Таласин в серых глазах Аларика. Она хорошо знала это одиночество. И понимала его до мозга костей.

– Я только хотела прибраться, – прошептала она. – Я не ухожу. Просто… ведро и…

– Забудь о ведре. – Сквозь валерьяновый туман пробился намек на его привычную властность. – Останься здесь.

– Ладно. – Как все-таки трудно думать, когда ты прижата к крепкому телу и горячая рука лежит на твоей пояснице. – Останусь.

Вид у Аларика был такой, словно он не поверил, и это ранило Таласин в самое сердце. Неужели для Аларика это обычное дело: доползти до своих покоев после отцовского наказания, залечивать раны и мечтать о том, чтобы не быть одному?

Внезапно Таласин больше всего на свете захотелось убедить Аларика в своем присутствии. Она прижалась к нему всем телом, придавив его, наверное, собственным весом, и уткнулась лицом в его шею в целомудренной имитации того, что он делал однажды в совсем другой постели.

– Я здесь, – поклялась она, касаясь губами гладкой горячей кожи. – И никуда не уйду.

Нечто среднее между стоном и вздохом вырвалось из его горла. Рука Аларика непроизвольно поглаживала спину Таласин, скользя по изгибам позвоночника, а пальцы другой погрузились в ее волосы.

– Я не мог убить этого мятежника, – раздался растерянный глухой шепот у самого ее уха. – Одно твое слово отрезало все инстинкты. И я не мог убить тебя, столько раз… Кто я, если не оружие? Что ты со мной сделала?

Вообще-то его слова не имели значения, потому что валерьяна основательно помутила сознание Аларика. Но в гнетущих вопросах было зерно правды. На сей раз голос, закравшийся в голову Таласин, не принадлежал Урдуе, хотя говорил определенно то, что сказала бы бабка.

«Ему небезразлично, что ты думаешь. – Это был собственный внутренний голос Таласин, зов какой-то темной ее части. – Этим можно воспользоваться».

Она поспешно отгородилась от этого, сосредоточившись лишь на Аларике, на его словах, напомнивших о сиротском приюте в Тукановой Голове, о жестоких кулаках воспитателей, об их презрительных заявлениях, что ни она, ни другие дети никогда ничего не добьются, оставшись теми, кем родились – уличным отребьем, обитателями дна. Тело вопреки ее воле плавилось в руках Аларика. Вся рациональность отступала перед желанием пожалеть, утешить. Сделать для кого-то нечто такое, чего никто и никогда не делал для нее.

– Ты не просто оружие, – пробормотала она, не отстраняясь. – Ты сладкоежка и иногда умеешь рассмешить. Я рассказываю тебе то, о чем никогда не рассказала бы никому другому. – Сам воздух, казалось, наливался золотом с каждым приливом воспоминаний. И эфир между их телами тихонько гудел. – Ты помог мне с магией. Оттолкнул, спасая от выстрела. Сегодня ты позаботился о том, чтобы я могла бежать и сражаться. Разве оружие на такое способно? Ты куда больше, чем оружие. И можешь быть чем-то большим.

Она говорила то, что думала. Говорила искренне. Все их прошлые взаимоотношения размылись, сливаясь. В глубине души Таласин чувствовала, что это капитуляция.

Пальцы Аларика, запутавшиеся в ее волосах, сжались, нежно потянув, отрывая ее голову от изгиба его шеи. Таласин моргнула, увидев перед собой бледное измученное лицо, и сердце ее забилось быстрее, подхваченное штормовым течением, затаившимся в глубине затуманенных темных глаз.

– Будь добра ко мне, жена, – выдохнул он.

То была отчаянная мольба, облаченная в голос-дым, голос-щебень, голос-валерьяну. Мольба на полпути между желанием, тоской и безумием. Таласин застыла от того, как он назвал ее; но потом не сказать чтобы неприятная дрожь пробежала по ее венам – когда его ладонь, скользнув по ее волосам, легла на затылок, слегка надавив, заставляя опуститься чуть ниже.

Таласин не противилась, позволяя направить себя, совсем как в Куполе Небес, под солнцем и белоснежными плюмериями. Только здесь и сейчас не было Севраима, который мог помешать им, когда ее губы коснулись его губ, и мир… мир стал теплым и мягким, как летний дождь.

Это была плохая идея. И всегда будет плохой идеей. Но жаждущие губы Аларика прижимались к ее губам, и руки его на ее руках были тяжелы и горячи, а мозолистые пальцы лежали на ее шее, рисуя незамысловатые узоры на позвоночнике. Аларик пах травами и потом, и грудь его была широка и уютна, даря ощущение, что одиночество отступило. И Таласин сдалась, расслабилась в этих сильных руках, бездумно отдавшись поцелую.

А он вдруг замер.

«Я что-то не так делаю?» В приступе паники Таласин резко отстранилась, чтобы осторожно проверить Аларика. Глаза его были закрыты, дыхание ровно, линия рта расслаблена.

Он спал.

– Ну ты и сволочь. – Ругательство эхом разнеслось по тихой, освещенной одинокой лампой комнате, но Аларик даже не пошевелился.

Несмотря на досаду Таласин, в том, как она, протянув руку, убрала с перевязанного лба мужа прядь волнистых черных волос, была нежность. Она позволила себе этот маленький жест, потому что никто никогда ничего об этом не узнает. Особенно он.

Таласин проснулась от звука Затемнения – слабого скрежета, точно при ледопаде.

Она резко села на кровати Аларика и увидела в открытом окне клубы дыма Врат Теней над серыми стенами Цитадели.

Окна покоев Аларика выходили на здание, из которого накануне вырвалась стая чернильных химер. Сейчас от крыши дома оторвался черный корабль и заскользил в направлении активизировавшегося прорыва. Среди легионеров на палубе Таласин различила сутулую фигуру в черном балахоне с бледными и хрупкими, как сухие ветки, пальцами, сжимающими поручни.

Гахерис.

Наверняка. Кованные Тенью окружали его, бдительно обозревая пространство. И прежде чем Таласин смогла присмотреться внимательнее, они накрыли корабль куполом обсидиановой магии, скрыв из виду палубу.

Но изможденный силуэт оставался в памяти еще долго, после того как корабль превратился в точку, проплывшую над стенами Цитадели. Таласин видела эфирографы Гахериса еще до Ураганных Войн, а вот после – уже нет, и теперь понимала почему. Превращение того величественного императора Ночи в этого подобного призраку регента вызывало тревогу. Мощь эфирной магии Гахериса и хрупкость его физической формы казались несовместимыми.

Лежащий рядом Аларик пошевелился.

Даже во сне он хмурился – значит, ему было очень больно. От одного взгляда на множество собственноручно наложенных ею бинтов в душе Таласин вспыхнула ярость. Она даже стиснула кулаки. Ей нужно было метнуть сотканный из света кинжал в грудь его отца, когда был шанс. Нужно было…

…уйти немедленно.

Взгляд скользнул по часам на тумбочке – и мигом вернулся к ним. Их делегация уже через два часа должна была отплывать в Ненавар, и в любую минуту Цзи могла зайти в ее комнату, чтобы помочь собраться. Если Цзи обнаружит, что лахис'ки нет в кровати – да что там, увидит, что в кровати вообще не спали! – на следующий день после кошмарного нападения…

С постели Аларика Таласин вскочила так стремительно, как никогда в жизни. Но при этом никогда в жизни ее и не останавливали так стремительно.

– Куда ты? – пробормотал Аларик, уткнувшись в подушку, не открывая глаз, и в дремотной ласке провел большим пальцем по ее запястью.

Это что, ее сердце застучало так неистово? Щеки жарко вспыхнули, желудок отправился в свободное падение, точно пикирующий коракл? Тут уж никак не обвинишь вчерашний овощной рулет…

– Назад, в Ненавар, – прошептала Таласин. Кажется, ей в жизни не приходилось произносить ничего труднее. Она высвободила руку – так нежно, как только смогла. – Я… мы ведь увидимся там?

– Ладно. – Голос его прозвучал тоненько, совсем по-детски. Одиночество было в нем и покорность судьбе, и Таласин не понимала, спит Аларик или нет. И вспомнит ли он этот разговор, когда проснется. – Увидимся.

Таласин тихонько вышла из комнаты. Она не оглядывалась, боясь, что то, что увидит, заставит ее остаться.