Позже, лежа в постели, откинувшись на гору подушек, тщательно взбитых горничными Иантаса, Таласин изучала шрамы на своей правой ладони и внутренней стороне предплечья.

Боль прошла, но пятна не собирались исчезать. Каждая жилка на этой части руки, от кончиков пальцев до локтевой ямки, проступала из-под кожи ярко-красным, точно свежий порез. Рисунок вен напоминал алые ветви бесплодного дерева.

Рука выглядела… уродливо. Другого слова не подберешь. Таласин никогда не придавала особого значения своей внешности, но ненаварцы высоко ценили красоту, и ей нравилось думать, что ее внешность вполне соответствует стандартам.

Сейчас, однако…

Лекарь замка дал ей склянку с мазью, которая, если наносить ее каждый вечер, вроде бы могла осветлить отметины, но ни Таласин, ни, кажется, сам лекарь не были настроены особо оптимистично. Эти шрамы были оставлены эфирной магией, которую мир никогда раньше не видел – пока Аларик с Таласин не сплели ее. Но ничего больше лекарь сделать не мог. Шрамы ведь не болели.

Таласин просто придется с этим жить.

Глупо так беспокоиться. Раньше, в сардовийских полках, ее бы это вообще не волновало; там у всех имелись боевые шрамы. Однако при дворе Доминиона состояли люди красивые, с гладкой кожей, а она, похоже, пробыла здесь достаточно долго, чтобы что-то изменилось в сознании.

Из гардеробной вышел Аларик, и Таласин быстро сунула руку под одеяло. Смущение ее было почти болезненным.

Приблизился муж не сразу. Лампы не горели, и в лунном свете, струящемся из-за стеклянных балконных панелей, смутно белела лишь половина его лица. Вторая оставалась в тени.

Половина, покрытая шрамами.

В суматохе возвращения в Иантас императорской четы – на корабле Ахимсы, предоставленном дайей Вайкар, потому что Бакун, очевидно, разбил пустую яхту о стенки кратера, – Аларик отказался от осмотра лекаря. Он сразу удалился в свою гардеробную, в полном доспехе и маске, и оставался там довольно долго.

Таласин вспомнила, как он пытался отстраниться от нее там, на палубе, после отхода первой волны Пустопропасти. И представила, как в гардеробной он всматривается в свое отражение в зеркале, изучая шрамы точно так же, как она.

Безлунная Тьма безвозвратно изменила их обоих, но им не придется справляться с этим в одиночку.

– Иди ложись, – сказала Таласин. – Ты, наверное, устал.

Аларик остался стоять.

– Я могу поспать в кабинете, если ты…

– Я хочу, чтобы ты спал здесь.

Тон ее не допускал возражений. Аларик подошел к кровати, скованно, как человек, шествующий на виселицу. Укладываясь, он опустил голову и отвернулся от жены, пряча левую половину лица. Матрас прогнулся под его весом.

Сердце Таласин зашлось, сжалось, как под ударом жестокого кулака. Забыв о собственных отметинах, она подалась к мужу, стиснула лицо обеими руками. Он сопротивлялся, но ей удалось повернуть его к себе. И Таласин наконец увидела во всей полноте то, что проросло под маской, после того как в Аларика попал осколок магии пустоты.

Черные как полночь завитки расходились от его уха по всей щеке, несколько побегов тронули переносицу, протянулись к внешнему уголку глаза. В целом страшный орнамент напоминал трепещущий на ветру дубовый лист; чернильные линии струйками дыма вились над бледной, точно залитой лунным светом кожей над точеными аристократическими чертами.

Сначала Аларик упрямо не отрывал взгляда от простыней, но через некоторое время все-таки с угрюмым вызовом поднял серые глаза.

– Больно? – хрипло спросила Таласин.

– Нет. – Пальцы его стиснули ее правое запястье, стараясь, однако, не касаться красных отметин. – А тебе?

Таласин покачала головой, пригладила черные волосы Аларика, убирая пряди со лба, и осторожно поцеловала шрам в уголке глаза. Могучее мужское тело содрогнулось, ресницы Аларика затрепетали, щекоча Таласин скулу. А она приникла к нему, повторяя губами путь магии смерти.

– Хотя, если подумать, – пробормотал он, – немножко больно. Ты лучше… лучше продолжай.

Шутка была такой неожиданной, что Таласин рассмеялась. Нет, хихикнула, издав звук, повторяющийся в последние дни в присутствии мужа с пугающей частотой. И продолжила целовать покрытое шрамами лицо, а потом их губы каким-то непостижимым образом встретились, и все ее веселье свелось к протяжному вздоху.

Облегчение от того, что Аларик пережил Безлунную Тьму, накрыло ее, как плотный огонь из пушек штормовика. До сих пор Таласин отвлекали различные практические заботы, неизбежные после предотвращенной катастрофы, но теперь она ловила каждый звук, каждый жест, каждый вдох мужа, мимо которого пронеслась – и отступила, как тень, исчезающая под достигшим зенита солнцем, – рука смерти.

Никогда раньше Аларик не целовал ее так. Нежно, пытливо. Это отчего-то пугало Таласин, но она не отстранялась, слишком захваченная ощущением того, как бьется под кончиками пальцев его сердце, когда ладони ее скользят по теплой твердой груди. Они выкарабкались, одолели одну смертельную угрозу, впереди ждало еще много опасностей, но сегодня, под этими шелковыми покрывалами, они были живы, и это все, что имело сейчас значение.

Она помогла ему стянуть через голову рубаху. Тряпка полетела на пол, и к ней тут же отправилась вторая, та, которую муж стащил с ее плеч, целуя каждый дюйм обнажившейся кожи. К тому времени как вся их одежда грудой легла на полу, Таласин уже дрожала всем телом, поджав пальцы на ногах. Что такого было в этой медлительности, что делало ее столь невыносимой и восхитительной разом? Она откинулась на подушки, и Аларик опустился следом: губы к губам, бедра меж бедер. Его уже отвердевшая, горячая плоть терлась о ее кожу, и внутри Таласин все сжималось от нестерпимого желания, но муж вел себя так, словно впереди у них целая вечность, и целовал ее шею, ключицы, груди, пока она, вся пылая, извивалась под ним.

Выгибаясь, Таласин закинула руки за голову, вцепившись в подушку. Целуя веснушки на ее груди, Аларик вскинул взгляд, и одного этого оказалось достаточно, чтобы вся ее неловкость вернулась, чтобы что-то холодное и уродливое пробилось сквозь пелену желания.

Он находил ее привлекательной. Это было единственное, что оказалось сильнее вражды, сильнее его ненависти к Ткачам Света. Единственное, что давало ей власть.

А теперь она этого лишилась.

Таласин дернула рукой, то ли чтобы прижать ее к боку, то ли чтобы спрятать с глаз долой под подушку, она еще не знала, но Аларик стиснул ее запястье.

– Тебе тоже не нужно стыдиться, – прижался он губами к ее коже. – Это боевые шрамы. Носи их с гордостью. – Поцеловал алые полосы вен с той же голодной яростью, с которой ласкал шею. – Ты остановила Пустопропасть. Спасла наш мир.

– Ты спас его вместе со мной. – Таласин переплела их пальцы и погладила свободной рукой паутину черных шрамов на его лице. – Я сражалась, как учил меня ты.

Губы их снова встретились, и поцелуй этот был точно разгребание медленно тлеющих углей. Искры бежали по всему телу. Взвинченная до предела Таласин не могла больше ждать, ей хотелось почувствовать наконец то, что не было ужасом, не было горем Пожирателя миров, не было лабиринтом заговоров и интриг. Она целовала мужа, он целовал в ответ. Пальцы ее скользили по новым и старым шрамам, а потом, опустившись ниже, направили его ко входу.

Аларик просунул одну руку между матрасом и лопатками жены, а другой приподнял ее колено, подыскивая лучший угол. Проделывая это, он прервал поцелуй, и Таласин зарычала, сорвав с его губ хриплый смешок. Блеснув в лунном свете короткой улыбкой, Аларик коснулся губами виска – и погрузился в нее.

Кожа к коже. Дыхание и магия. Живая и больше не одинокая. Таласин обвила его ногами, принимая глубже, и глубже, глубже, позволяя проникать в себя, покачивая бедрами навстречу, а он целовал в губы – и всюду, куда мог дотянуться.

– Когда ты сняла свою половину сферы… – выдохнул он надломленно, – и когда прыгнула на дракона… я подумал, что…

– Все в порядке, – прошептала она ему в волосы. – Я в порядке, мы живы. – Как же здорово было произносить это, подтверждая, что минувшей ночью они обманули смерть. Даже сейчас, закрывая глаза, она видела, как пульсирует в темноте аметистовое дыхание Бакуна. – У нас все хорошо.

Она обнимала мужа, они двигались вместе, вознося друг друга все выше и выше, все дальше и дальше от смерти, что отвела руку. Это было так мучительно нежно, так не похоже на все то, что было меж ними раньше. Металл его обручального кольца терся о ее бедро, Таласин поцеловала мужа в висок, и это было так…

…так опасно, что сердце вновь екнуло, затрепетав, и живот скрутило что-то, не имеющее ничего общего с возбуждением, а может, обостренное им…

«Кажется, я влюбляюсь».

Нет. Нельзя.

Она не может поступить так с людьми.

Таласин даже не осознавала, что напряглась, пока Аларик не замер над ней.

– Что-то не так? – спросил он хрипло и заправил ей за ухо прядь волос так заботливо, так осторожно, движением, совершенно не вяжущимся с вибрирующим напряжением всего его тела, едва сохраняющего контроль. – Что бы это ни было, я все исправлю, я…

Она потерлась носом о его шею. Это было слишком похоже на любовь.

То, на что они не имели права. Он сам так сказал.

То, чего она не заслуживала.

«Если бы он знал… когда он узнает…»

Несвязные мысли воющим вихрем пронеслись в голове. Однако среди всей этой бури горел упрямый негасимый огонек. Огонек ее жгучей потребности в нем. Во всем этом.

Ногти Таласин впились в спину мужа. Аларик зашипел, дернулся внутри нее, и в отместку укусил в шею. Легонько, не наказывая, а играя.

– Сильнее, – потребовала она.

Он приподнял голову, слегка нахмурившись, а она подалась к нему – с нетерпением, маскирующим нарастающую тяжесть в груди. Глаза его – на фоне бледной кожи и черных шрамов – сверкнули серебром, и Таласин едва сдержала стон разочарования, когда он, встав на колени, выскользнул из нее.

В голове, казалось, должно было проясниться, но она чувствовала только потерю. Впрочем, Аларик не заставил долго ждать; приподняв ее бедра и пристроившись, снова вошел в нее одним мощным толчком, выбив из легких жены унизительный писк.

«Это слишком. – Вот первая мысль, что промелькнула в ее запрокинувшейся голове. – Это слишком, я не смогу». Он отступил на несколько дюймов, только чтобы снова вонзиться до самого основания, и она вцепилась в простыни, комкая их. Рот приоткрылся, выпуская сдавленный стон. Аларик наградил ее диким, возбужденным взглядом. Свет всех семи лун дрожал на каждой мышце его обнаженного торса. Он двигался, задавая резкий, яростный темп, как она и просила. Он всегда давал ей то, чего она хотела, когда они занимались этим – и это горько-сладкое прозрение пришло вместе с приливом к голове крови.

Кажется, часть Аларика все еще пребывала там, в кратере. Его гнев рвался на поверхность, и каждый толчок чуть сдвигал удерживающую ярость крышку.

– Никогда больше не рискуй так, Тала, – прорычал он, грубо овладевая ею. – Если откажешься, я буду сдерживать твои порывы. Твоя безопасность превыше всего, как бы тебе ни было трудно в это поверить.

– Ты не смеешь указывать мне, что делать, – парировала Таласин, задыхаясь.

Он будто почернел от досады. И следующий толчок задел у нее внутри такую точку, что спина Таласин выгнулась дугой. Предательский уголок сердца отчаянно взывал к недавней нежности, но она знала, что в бесконечной череде неудачных решений этот вариант самый лучший. Грубая телесность была сейчас спасением.

А вскоре она и вовсе лишилась дара речи, только судорожно вздыхала, когда он набирал скорость, и непристойно стонала, когда замедлялся. Пальцы его оставляли синяки на бедрах. Таласин стремительно проваливалась туда, где не было ничего, кроме нее, мужа и войны между ними. Оргазм нарастал внутри, и она просунула дрожащую руку между телами с отчаянным желанием усилить возбуждение, подтолкнуть себя к краю пропасти.

Аларик замедлил темп, наблюдая за ней. Глаза его горели ярче звезд, не отрываясь от ее безымянного пальца, скользящего по комку нервов между ног. Блеск обручального кольца с камнем вулана отражался на его лице, как солнечные лучи на озерной глади, как призрачные следы слез Пожирателя миров.

И тот же свет взорвался перед глазами Таласин, когда она кончила, извиваясь всем телом в конвульсиях, а потом, обессиленная, рухнула на простыни. Кровать непристойно скрипнула, когда Аларик склонился над ней, впившись в губы яростным поцелуем, сложив ее почти пополам, тоже стремясь к разрядке, запустив пальцы в ее спутанные волосы.

Слишком близко. Слишком много. Все слишком. Ей следовало бы отстраниться. Вывернуться. И она почти это сделала, но тут его бедра дернулись, а с губ, уткнувшихся в ее шею, сорвалось ее имя. Волна тепла окатила Таласин, когда муж кончил в нее, и на миг обмяк, навалившись всем весом, лишив возможности дышать.

Впрочем, через секунду он перекатился на спину, и некоторое время они оба, лежа плечом к плечу, молча разглядывали складки балдахина. Бешено колотящиеся сердца успокаивались, и пот подсыхал на разгоряченных телах.

Потом рука его нашла ее руку. А Таласин слишком устала, чтобы отстраниться. По крайней мере, так она сказала себе.

Голос его, хрипловатый, тоскливый, нарушил тишину:

– Иногда мне хочется…

Аларик запнулся, и это, в свою очередь, лишило Таласин смелости. Она, не моргнув глазом, осадила Бакуна, но в том, что касалось мучительно нежных поцелуев и неземных ласк, становилась трусихой.

Она не хотела, чтобы он продолжал. Тем более сейчас, когда разум затуманен его – такой опасной – близостью.

И тогда оба они согласились, что не станут пересекать определенную грань.

Таласин повернулась набок, закинув на Аларика руку и ногу. Этим ходом она рассчитывала удивить настолько, чтобы муж лишился дара речи, и ей это удалось. Даже слишком. Он подвинулся так, чтобы Таласин устроилась на его бицепсе, как на подушке, и привлек ее ближе.

– Спокойной ночи, – прошептала она, прижимаясь.

Аларик не ответил, но пальцы его гладили ее плечо, выводя навевающие дрему узоры, пока жена не заснула, вдыхая его запах.