Она продержалась четыре дня, прежде чем написать первое письмо.

В защиту Таласин – у нее имелись важные новости, которыми необходимо было поделиться.

Третий день подряд причащалась она Просвету на Белиане, сидя, скрестив ноги, в самом центре столпа золотистой магии, что возносила ее на несколько футов над землей.

Путем многочисленных проб и ошибок она узнала, что Просвет способен в какой-то степени реагировать на ее мысли, когда она погружается в него достаточно надолго, а дольше Просвет еще не горел никогда. За несколько последних минут он показал Таласин ее воспоминания о матери – из тех времен, когда она была еще слишком мала, чтобы что-то запомнить. Эфирное пространство проникло в нее, извлекая образы из души. И когда одна из сцен начинала тускнеть, Таласин ловила нити света, из которых была сплетена картина, чтобы они привели к следующей. Вот мама поет ей колыбельную. Вот смеется шутке молодого Элагби, а маленькая Таласин – Алюнсина – гулит у нее на руках. Вот мама наклоняется над колыбелью, спирали золотистой магии пляшут на кончиках пальцев, и комната оглашается восторженным детским визгом.

Однако, помимо этих идиллических воспоминаний, эфирное пространство продолжало раз за разом возвращаться к разговору Ханан и Синтана и к Ханан в ее золоченой тюрьме, знающей, что вот-вот умрет, в последний раз держащей на руках дочь. Возможно, так работала воля Таласин – и картину вызывало ее подсознательное желание подольше оставаться в тех последних мгновениях, когда они с мамой были вместе, хотя ей и больно было смотреть на это.

«Я всегда буду рядом. Мы отыщем…»

Просвет отключился. Магическая колонна рухнула обратно в каменный фонтан и исчезла, а Таласин упала на землю. И Ханан исчезла снова…

Таласин закричала. Крик ее разнесся по развалинам, вспугнул птиц, согнав их с ветвей деревьев-стариков. Окруженная мечущимися пернатыми, Таласин потянулась в глубины своей души, отчаянно желая не расставаться с мамой, цепляясь за любовь, которой никогда не знала.

Внезапно в ее глазах вспыхнул слепящий свет. Сначала Таласин решила, что Просвет каким-то чудом снова ожил. Но потом поняла, что сияние исходит от нее самой. Светополотно стекало с пальцев, формируя вокруг золотой купол диаметром примерно с половину разлившегося Просвета, но Таласин никогда еще не удавалось сотворить магией чего-то настолько большого и прочного. Купол не разбился, не лопнул, не взвился в небо. Он был управляем. И она контролировала его.

Потому что наконец поняла, как это делается.

Тоскуя по матери, она отдалась течениям эфирного пространства, восстанавливающим связь с прошлым. Возможно, конечно, Таласин просто принимала желаемое за действительное, но она почти чувствовала, как Ханан Ивралин направляет ее руку. Почти слышала голос, который мог принадлежать Ханан.

«Вот так мы возводим стену. Вот так мы спасаем то, что любим».

По воле Таласин купол рос и сжимался, вспыхивал и гас. Она держала его, пока хватало энергии и концентрации, потом дала себе секунду передышки – и вызвала снова.

Первый раз не был случайностью. Второй купол получился таким же прочным, таким же послушным, и Таласин продержала его еще дольше, для тренировки, как рекомендовала Ишан Вайкар.

Она смогла это сделать. И не позволит магии затмения поглотить себя.

Через некоторое время она опустилась на колени на нагретый солнцем камень, вымотанная, но полная угасшей было надежды.

Думала Таласин только об одном. Ей хотелось разделить с кем-нибудь свой триумф.

И лучше всего – с Алариком.

Не то что бы она скучала. Конечно нет. Но он был единственным, способным по-настоящему понять ее подвиг. Будучи здесь, он, может, даже улыбнулся бы этой своей мимолетной кривой улыбкой…

Таласин сунула пальцы в рот, свистнула, и к ней тут же спустился почтовый орел, паривший над лагерем, патрулируя небеса. Таласин вытащила из мешка стилос, чернильницу, чистый пергамент и начала писать, решительно игнорируя бешеный стук сердца.

«Ничего такого», – повторяла она себе снова и снова.

На краю Цитадели, между обсидиановыми воротами и бесплодными равнинами, в воздухе вились густые клубы магии тени.

Нет, это не активировался Столп Тени. Вся эта сырая, грубая энергия вырывалась из императора Ночи, стоящего в центре защитного кольца тьмы, кольца, сделанного словно из черного пламени, вздымающегося, опускающегося, растекающегося. Кольцо с разных сторон атаковал десяток легионеров – а оно рычало и вспыхивало серебром под каждым ударом теневого клинка.

Силы Аларика начинали иссякать. Тренировка шла уже почти час, он продержался куда дольше, чем во время прошлых спаррингов, но все равно этого было недостаточно. Аларик не отрывал взгляда от стоящих на земле у его босых ног часов. Еще чуть-чуть…

Зловещего вида топор пробил кольцо. Владелица топора, Нисин, атаковала Аларика, который быстро прянул в сторону и одновременно с разочарованным шипением убрал барьер. Все оружие мигом исчезло, и на серой тренировочной площадке вновь воцарились тишь и спокойствие.

Аларик коротко приказал легионерам возвращаться в Цитадель. Бойцы, развернувшись, зашагали к воротам, и только Нисин бросила через плечо торжествующий взгляд. Вскоре за стенами остались лишь Аларик с Севраимом, под бдительными взорами дежурящих наверху часовых.

Аларик, скрестив на груди руки и приподняв бровь, обратился к Севраиму:

– Ты все еще здесь, потому что?..

– Просто хотел сказать, что никто из нас сегодня не мог бы выступить лучше, – тихо ответил Севраим, – и, думаю, все будет в порядке, если ты отдохнешь немного.

– Никто из вас не несет ответственность за судьбу целых цивилизаций, – парировал Аларик. – По каким бы то ни было причинам это бремя – мое. Я отдохну после Безлунной Тьмы.

Севраим поморщился.

– Если мы вернемся в Ненавар с тобой, похожим на мертвеца и слишком измученным, чтобы удержать Пустопропасть, твоя жена…

– Мы в Ненавар не вернемся, – поправил его Аларик. – Ты и остальные легионеры останетесь здесь, помогать с эвакуацией. И в решающую ночь будете на кораблях, движущихся на север, подальше от извержения.

Севраим побледнел.

– Я не позволю тебе отправиться одному.

– А я не спрашиваю твоего позволения. Это приказ.

– Но…

Аларик повелительно вскинул руку. Он редко обращался так с Севраимом, и тот замолчал, хотя внутренне явно протестовал.

– Если мы с Таласин потерпим неудачу, – сказал Аларик, – остается шанс, что ты и другие кесатхцы уцелеете. В таком случае мне нужно, чтобы ты был с моим отцом, удержал его от разжигания войны и любых необдуманных действий, убедил сосредоточиться на восстановлении Континента, после того как землю выкосит магия смерти.

– Регент не станет слушать меня, – опечалился Севраим. – Он все еще думает, что это я организовал вечеринку в казармах и напоил всех перед принятием присяги.

– Тебе придется постараться, – отрезал Аларик. – Если не вернусь из Доминиона, это последнее, о чем я тебя прошу.

Легионер потрясенно уставился на Аларика, которого тоже переполняли эмоции, стремящиеся вырваться наружу, но он затолкал их обратно и прочистил горло.

– Если я погибну, а Таласин выживет, – продолжил он, – поручаю тебе защищать ее. От моего отца – и от кого бы то ни было.

– Ты должен сказать мне почему. – В голосе Севраима слышалась несвойственная ему ярость. – Думаю, я это заслужил. Ты просишь меня бросить тебя – моего командира, друга – и выполнить приказ после твоей смерти. Так скажи мне по крайней мере, почему тебя даже в ивах все еще будет волновать судьба Ткача Света?

Аларик сглотнул. Что он мог сказать – под этим серым небом, у этих черных стен? Что он мог сказать этому человеку, который был рядом с ним всегда, еще с той поры, когда оба они считались мальчишками?

Как он мог объяснить, что чувствует, думая о Таласин?

Как ему не хватает ее?

В душе его вспыхнул бессильный гнев. Нельзя было вообще оказываться в такой ситуации. Он размяк, и Севраим вправе его осуждать.

– Ты сделаешь это или нет? – требовательно спросил он. – Если считаешь, что не способен, я найду кого-то другого.

Это был, естественно, блеф, и блеф жалкий. Они оба знали, что просить Аларику больше некого.

– Ладно, – согласился Севраим. – Можешь предоставить это мне. – Его темные глаза сузились. – Но ты же понимаешь, что весь этот месяц мы с близнецами будем спорить с тобой, отговаривать от решения вернуться в Ненавар в одиночку? Мы не дадим тебе покоя.

– Мне не дают покоя с тех пор, как я женился, – парировал Аларик. – Так что, по-моему, в этом нет ничего нового.

Несколько дней спустя сквозь заполняющий зал туман магии тени в Аларика уткнулся отцовский взгляд.

– Наконец-то, – сказал Гахерис, – мой сын явил отцу свой лик.

После возвращения Аларика из Ненавара прошла неделя – которую он провел, когда не тренировался с легионерами, на заседаниях совета и в расследованиях деятельности повстанцев. Целую неделю он под любыми предлогами, какие только приходили ему в голову, отвергал призывы Гахериса.

Но теперь Аларик не мог больше уклоняться.

Из единственного освещенного солнцем уголка донеслось слабое чириканье. Аларик обернулся на звук и едва не вздрогнул от тревоги и потрясения. Сариман выглядел совсем больным. Голова птицы безвольно свисала на грудь. Пол клетки был усыпан перьями, а те, что оставались на хилом тельце, уже не переливались.

– Полагаю, погода ему не подходит, – безмятежно сказал Гахерис.

– Да и регулярные кровопускания здоровью не на пользу, – фыркнул Аларик.

– Страдания одного существа в обмен на всеобщее благо. Тебе это отлично известно.

Аларик заставил себя отвлечься от мыслей о больной птице. Он пришел сюда не просто так.

– Мне нужно поговорить с вами о списке исключенных. – Командор Матхир представила ему этот список сегодня утром: перечень деревень Континента, серьезно подозревающихся в сочувствии мятежникам Союза.

Гахерис усмехнулся.

– А я-то гадаю, что же привело тебя ко мне. Ну и? Разве это не простой здравый смысл – закрыть врагам Кесатха доступ на наши корабли?

– Это жестоко, – с каменным лицом ответил Аларик. – Мы вычеркиваем не отдельных людей, в целые города. Я не брошу ни в чем не повинных мирных жителей на произвол судьбы на основе одних лишь слухов.

– Мы не бросаем их на произвол судьбы. Они вольны эвакуироваться, когда пожелают. Только не на наших судах.

– А на чьих же тогда?

В отличие от Ненавара, где едва ли не в каждом хозяйстве имелось по собственному кораклу, Кесатх направлял большую часть судостроительных материалов на военные нужды. Но даже кораклы не смогли спасти ту деревню у подножия Актамасока, когда Пустопропасть застала поселение врасплох. Гнилостный смрад, трупы, смерть… Представив, как все это ползет по его родной земле, Аларик сглотнул подкатившую к горлу желчь, а заодно колючий гнев и горькое разочарование.

– Отец, я собственными глазами видел последствия Пустопропасти. Если барьер света-и-тени не сработает, – попытался он объяснить, образумить Гахериса, – все, кто останется, погибнут.

Он вглядывался в лицо регента, надеясь хоть мельком увидеть в нем того человека, которым отец был до войны. Человека, который иногда улыбался в ответ на сухое замечание жены и изредка ворошил Аларику волосы. Но видел только лед и решимость.

– Империя Ночи не взвалит на свои плечи бремя заботы о тех, кто злоумышляет против нас, – провозгласил Гахерис. – Таков мой приказ.

Аларик знал, что общение с отцом – это всегда бой. И нельзя сказать, что этот бой полностью проигран; во всяком случае, он получил дополнительный стимул преуспеть в сдерживании Пустопропасти. И все-таки поражение терзало его.

– Отлично. – Аларик вновь посмотрел на саримана в клетке, на это увядающее напоминание о залитых солнцем островах, и в каком-то беспомощном порыве добавил – словно крикнул в бездонную пропасть: – Но, если вы не хотите, чтобы это создание умерло, доверьте мне позаботиться о нем, пока птица не окрепнет настолько, чтобы выдержать дальнейшие эксперименты.

Гахерис хмыкнул:

– Сомневаюсь, что в число твоих скудных талантов входит животноводство, мальчик мой.

Но Аларик стоял на своем:

– Ему нужен свежий воздух, свет и отдых. Вы не раскроете секретов, если убьете его.

– Может, и раскрою, – протянул Гахерис. – Мы проделали все возможное с перьями и образцами крови. Возможно, ключ к разгадке – кости. Или сердце.

– Нет. – Врата Теней с ревом пронеслись сквозь Аларика. Глаза его вспыхнули серебром. Но он взял себя в руки, заставив себя говорить спокойно под взглядом регента: – Не жертвуйте сариманом впустую, отец, как сардовийцы пожертвовали своим штормовиком. Не сжигайте все дотла до конца игры.

Это был еще один способ выиграть время. Аларик стоял, затаив дыхание, пока Гахерис наконец не кивнул сдержанно:

– Будь по-твоему. Но, если птица все-таки сдохнет, несмотря на все твои усилия, это будет на твоей совести.

– Естественно, – пробормотал Аларик.

Только когда он уже покинул отцовские покои, ему пришло в голову, что все прошло слишком легко. Гахерис никогда не отступал от намеченного курса. Но, возможно, у его заклинателей действительно закончились идеи. Аларик надеялся, что это так; однако в данный момент он получил то, что хотел.

Вот так и получилось, что уже днем он сидел взаперти в своей комнате, играя в гляделки с сариманом. Клетку поставили на окно, и ее обитатель тянул облысевшую шею к солнцу, не отрывая от императора медных глаз.

«И что теперь?» – кажется, спрашивала птица.

– Понятия не имею, – ответил Аларик вслух.

И вернулся к столу, чтобы ответить на прибывшее вчера письмо Таласин.

По всему архипелагу Доминиона полным ходом шла подготовка к семилунному затмению. Актамасок бурлил все чаще и чаще, магия смерти вырывалась из его кратера и стекала по скалистым склонам. Аметистовые импульсы озаряли небеса на мили вокруг. Ненаварцы собирали вещи и под завязку загружали корабли припасами. С полей и из садов убрали все зерна и семена, чтобы посадить их потом, если суда вернутся на пустынную землю. Фермеры отбирали лучших животных, способных приспособиться к жизни на палубах и в трюмах; остальным суждено было остаться.

Таласин помогала, когда и чем могла – подготовка одного лишь Иантаса шла медленно, растягиваясь на недели, – но иногда девушка все-таки ускользала.

В Белиан, приобщиться к Светополотну, чтобы в судную ночь ее магия была настолько сильна, насколько это возможно.

В Эскайю, навестить семью, наслаждаясь каждым проведенным с ними мгновением, как последним – на тот случай, если оно и впрямь окажется последним.

В свои покои, написать очередное письмо Аларику.

А этой ночью – к Оку Бога Бури. С Сураквелом Мантесом.

На сей раз он настоял на том, чтобы сопровождать ее в сардовийский лагерь.

– Ну, – сказал он, когда они пробирались сквозь темные мангровые заросли, – что у нас с ударом ножом в спину вашему мужу, пока он спит, лахис'ка?

– Говори потише, – прошипела Таласин. – Лахис'ка вообще не должна тут находиться, помнишь?

– Не похоже, чтобы тут были хоть какие-то патрули, – заметил Сураквел. – Все солдаты заняты эвакуацией.

– Не удивлюсь, если сами илистые прыгуны доложат ее звездному величеству.

Сураквел рассмеялся, сверкнув в лунном свете белыми зубами и карими глазами. Потом откинул с широкого лба спутанные волосы, и жест этот привлек внимание Таласин к кольцу на его пальце, широкому серебряному ободу с вытесненной на металле змеей, такой же, как та, что украшала паруса его яхты. Змея была гербом Дома Мантес из Вияйина, но этот перстень служил печатью Лидагата. Владения Ниамы.

– Однако ее светлость не ответила на мой вопрос, – не отступил Сураквел. – Вы заколете его сразу после Безлунной Тьмы? Впрочем, возможно, он ожидает этого…

– Может, тебе сперва следует разобраться в собственных отношениях? – фыркнула Таласин. – Как ты можешь называть яхты в честь дайи Лансун, а она – дарить тебе кольца, если вы двое все еще не объяснились друг с другом… это выше моего понимания.

Сураквел открыл рот – и закрыл его снова, словно прямота Таласин лишила его привычного репертуара вальяжно-едких ответов. Нехорошее, отдающее гнильцой, как болотная вода вокруг, молчание повисло меж ними.

– Ниама выходит замуж за другого, – произнес он наконец. – По соглашению, заключенному их матерями давным-давно и все эти годы хранившемуся в секрете, поскольку возможность вступления в брак с представителем Дома Лансун – мощный политический инструмент. Но об этом будет объявлено со дня на день.

– Ох. – Таласин сглотнула. – Я не…

Сураквел резко пожал плечами, оборвав ее:

– Что есть, то есть. Родина – колыбель семьи, а семья – место, где рождается долг. Это ведь старая ненаварская пословица, не так ли? И кто такая дайя Лансун, чтобы идти против воли своей покойной матери?

В каждом его слове сквозило негодование. Таласин никак не могла придумать, что же ответить, но, к счастью, отвечать и не пришлось; вскоре они выбрались на прогалину, и она встретилась взглядом с ожидающей Велой.

Вдалеке высился «Наутилус». Искры эфира плясали на корпусе штормовика. Из-за полупрозрачных стеклометаллических панелей лился яркий свет: мастера вносили усовершенствования во внутреннее устройство судна, трудясь даже глубокой ночью, устанавливая эфирные ядра и проверяя контуры. Еще один корабль, фрегат меньших размеров, стоял рядом. В нем тоже производился текущий ремонт. Заряженные сердцами пушки лучились аметистовой энергией Пустопропасти.

– Запасы магии смерти Ненавара на исходе, – сказала амирант. – Мы больше не получим новых пустотных сердец до окончания Безлунной Тьмы, когда вновь будет безопасно собирать их в Актамасоке.

– И вам добрый вечер, – пискнул Сураквел.

Вела проигнорировала его.

– У меня есть и хорошие новости, – сказала она Таласин. – Генерал Бишимма заключил союз с углелордами Мидзула. Они готовы прислать пятьдесят боевых кораблей. И вдвое больше эфиромантов.

Таласин едва не ахнула. Мидзул, Огненная земля. Их помощь была бы бесценна. Но она провела слишком много месяцев под опекой Урдуи, чтобы не спросить:

– А какая им от этого выгода?

– Эфирные сердца, – ответил Сураквел. – Я был там. Их почва слишком горяча для формирования кристаллов. А их ближайший сосед дерет за экспорт слишком большую цену.

– Дай-ка угадаю, – медленно протянула Таласин. – Бишимма забыл уведомить Углелордов, что мы во время отступления взорвали шахты на сардовийской половине Континента, а на кесатхской едва ли что-то осталось.

– Теперь это все Кесатх, – возразила Вела. – И эту проблему мы должны решить в первую очередь.

– У Ненавара вдоволь эфирных сердец, лахис'ка, – напомнил Таласин Сураквел. – Уверен, после нашей победы мы сможет заключить какую-нибудь сделку.

«После нашей победы».

Отчего в этом оптимизме ей чудилось дурное предчувствие? Вероятно, беспокойство Таласин было вызвано тем, что она пока не видела четко пути вперед.

– Это еще не все, – сказала Вела. – Орнанг согласился стать перевалочным пунктом. Это крохотное государство не в силах предложить кораблей или воинов, но наши союзники, прибывающие с запада, смогут пополнить там припасы и перезарядить эфирные ядра. Что же до выгоды… Кесатх слишком близок, чтобы они чувствовали себя комфортно. Остатки сардовийцев – вот все, что стоит между ними и возможным вторжением.

Сураквел закатил глаза.

– Скорее вероятным, чем возможным, амирант. Император Ночи не удовлетворится одной лишь Сардовией. Он продолжит посылать свои штормовики, продолжит захватывать новые земли, похищать ресурсы…

– Он хочет безопасности для своего народа.

И Вела, и Сураквел резко повернулись к Таласин.

– И считает, что добиться этого можно только посредством войны, – продолжила она, вспоминая дикий взгляд Аларика, едва сдерживаемую панику в его голосе, страх, что усилители ослабили магию. И комнату в черном городе, горячую воду, валериану и мольбу своего раненого мужа: «Кто я, если не оружие? Что ты со мной сделала?» – Он видит в Сардовии угрозу из-за Катаклизма и Ураганных Войн. Доминион Ненавар издавна отправляет корабли на помощь Ткачам Света. Но когда речь идет об Орнанге, стране, ничего Кесатху не сделавшей, он не станет…

Таласин осеклась. Окончание фразы застряло в горле – она увидела выражение лица Велы. Даже узнав о предательстве Дариуса, амирант не выглядела так.

– Вы… вы защищаете его, – выплюнул Сураквел. – Лахис'ка, вы действительно…

– Нет, – отрезала Таласин. Сердце упало, желудок скрутило. – Я просто пытаюсь объяснить ход мыслей Аларика.

– Что ж, значит, мне попросить своего посланника сказать Орнангу «Не берите в голову»? – насмешливо поинтересовалась Вела, и Таласин захотелось провалиться сквозь землю.

– Нет, конечно же, нет. Я только…

Что? Пыталась убедить Велу и Сураквела, что Аларик не похож на своего отца?

Или подготовить почву для сохранения его жизни?

Судорожно моргая, она уставилась на заляпанные грязью носки сапог, чувствуя себя обреченной. Она не видела пути вперед.

– Я просила тебя быть осторожной! – рявкнула Вела. – Говорила, что ему нельзя сочувствовать.

В голосе амиранта звучали горечь и отвращение. Она говорила как Урдуя.

И тут Таласин все поняла. Старшие видели в ней Ткача Света, лахис'ку. Средство одержать победу в войне и защитить трон. Они не доверяли ей принимать собственные решения. Всякий раз, когда она порывалась пойти против их воли, они обращались с ней как с ребенком.

Значит, ей все придется делать самой.

– Я была осторожна. – Таласин вздернула подбородок, бестрепетно посмотрев в глаза амиранта. – И ничего не сказала Аларику. Но как, по-твоему, будет выглядеть убийство нашими повстанцами человека, который спас Ненавар и Континент от Пустопропасти?

– По-моему, на улицах по этому поводу устроят танцы, – сухо сказал Сураквел. – С чего бы сардовийцам горевать об императоре Ночи, который тиранил их?

– После Безлунной Тьмы он станет героем в глазах народа, – ответила Таласин. – Нам следует учитывать и Кесатх. Государство это почти такое же замкнутое, как Ненавар. Их молодое поколение – все они, все до единого – выросло, веря, что остальной Континент строит против них козни, стремится нагадить. Они ищут защиты у Аларика. Если мы убьем его, кесатхцы захотят отомстить, и прочный мир никогда не будет достигнут. Когда-нибудь обязательно начнется очередная война.

Вела смотрела на нее как-то странно. Открыла рот, словно собираясь что-то сказать, но решилась не сразу.

– Значит, это единственное твое условие, Таласин? – спросила она наконец. – Чтобы Аларик Оссинаст остался в живых?

От ощущения неправильности происходящего Таласин пробрал озноб. Она чувствовала, что изначально Вела хотела сказать что-то совсем другое.

Но вопрос был задан, и она ответила на него:

– Да, амирант.

– Ты понимаешь, что он никогда тебя не простит? Даже если мы сохраним ему жизнь? Я уже предупреждала тебя об этом раньше.

«Даже если в итоге он возненавидит меня».

«Даже если меня повесят».

– Неважно, простит он меня или нет. – При звуке собственного голоса, произносящего это вслух, Таласин почувствовала, как сердце раскалывается пополам. – Но это наилучший план.

Вела кивнула.

– Тогда… что ж, я посмотрю, что можно сделать.

Таласин не почувствовала облегчения. Пока нет. Было ведь что-то, что амирант собиралась сказать, но отчего-то передумала. И Сураквел смотрел на них обоих недоверчиво, качая головой.

– Ты ведь понимаешь, почему я так считаю, да? – спросила его Таласин.

Сураквел замер, потом повернулся к ней.

– Нет, – сухо произнес он. – Но я связал свою судьбу с Союзом, а значит, должен полагаться на их мнение.

Издали донесся скрип: это одна из пушек «Наутилуса» разворачивалась в боевое положение. Мастера проводили проверку орудий. В звездное небо ударил поток молний.

– После наступления Безлунной Тьмы я пришлю инструкции, – сказала Вела Таласин. – К этому времени все должно быть готово.

– Можете положиться на меня. – Сураквел смотрел только на Велу. – Личная армия дома Мантес в полном распоряжении Сардовийского Союза.

Таласин промолчала. Отремонтированная и перезаряженная грозовая пушка рвала ночное небо в белые клочья. В глазах Таласин бушевала буря.