На следующий день яркое солнце озаряло бурную деятельность на посадочной площадке Иантаса: в отремонтированную ладью грузили вещи кесатхской делегации, а экипаж проводил обычную предполетную проверку тросов, парусов, рулей и эфирных сердец. Без устали трудились и на кухнях замка, наполняя череду высоких коробов едой, которая вскоре пополнит кладовые штормовика, ждущего в Порт-Самоуте.
– Это слишком много, – заметил Аларик. Они с Таласин наблюдали за суетой с балкона своих покоев. – Что моим людям делать с пятьюдесятью вялеными окороками?
– Есть, – ответила жена. – Они хороши с буйволиным сыром и сушеным манго.
– Ты имеешь в виду те двадцать головок сыра и пять мешков сушеного манго?
Таласин сморщила нос:
– Вам лететь три дня. За это время много чего может случиться. Что, если корабль разобьется и вы окажетесь на необитаемом острове?
– Я сооружу плот из окороков, – невозмутимо заявил Аларик.
Таласин торопливо прихлопнула рот ладонью, превращая смешок в грубоватое фырканье. И хотя Аларик поборол ухмылку, в груди его разлилось приятное тепло – от того, что у него получилось рассмешить жену.
По правде говоря, все утро ему было не по себе. И ее смех принес лишь временное облегчение – ровно до того момента, как Аларик осознал, что не услышит этого смеха и не увидит ее по меньшей мере месяц.
Ему нужно было обратно в Кесатх. Это не обсуждалось. Он должен руководить подготовкой ряда массовых эвакуаций, провести которые необходимо до наступления Безлунной Тьмы. Он и так отсутствовал достаточно долго; офицеры уже нервничали, и их вопросы в письменной форме – о предполагаемой дате возвращения императора – становились все более резкими. Уже прилетал поморник от командора Матхир со списком встреч, требующих его присутствия, которые больше нельзя откладывать. А еще всегда был отец, теребящий края Врата Теней, зовущий его из Междумирья.
Таласин справилась с приступом веселья и теперь бранила мужа за неблагодарность – ведь она всего лишь заботится о том, чтобы он и его команда не умерли с голоду! Облачилась она в платье, которое, кажется, выбрала нарочно, чтобы наказать его за отъезд: с корсажем, облепляющим стройную фигурку, точно жидкая бронза. И ее каштановые волосы были сегодня распущены, мягкими волнами ниспадая на шелк с металлическим отливом, который Аларика так и подмывало смять.
«Ты можешь остаться», – вторглась в голову предательская мысль. Разум невольно окунулся в фантазии о том, как Аларик поселится здесь, в замке у моря, навсегда, и остаток дней своих проведет, распекаемый вспыльчивой – но ох какой зажигательной – девчонкой. Подавив боль от попытки выдать желаемое за действительное и прикусив язык, чтобы не распалять ее еще пуще, он вместе с Таласин покинул королевские покои.
Коридоры Иантаса были пустынны; большинство обитателей замка собрались у посадочной площадки, чтобы проводить императора Ночи. В этой тишине голоса Аларика и Таласин звучали неестественно громко, а шаги казались слишком гулкими. Он даже не понимал, из-за чего они препираются на этот раз, поскольку был слишком занят, упиваясь ею, запоминая расположение каждой веснушки…
– Просто любопытно, – уронил он с легкостью, которой не чувствовал, когда они спускались по лестнице, – как ты проведешь следующие недели без меня? Тебе же некого будет пилить. Мне так жаль лишать тебя любимого времяпрепровождения…
Таласин вспыхнула:
– Ты определенно слишком высокого мнения о… Прошу прощения…
Аларик ускорил шаг, чтобы не видеть ее раскрасневшихся щек и не думать о том, как же хочется их расцеловать. Таласин топала следом, но юбка замедляла ее шаг. Он добрался до лестничной площадки первым, и жена схватила его за руку, заставляя обернуться. Естественно, при виде ее сердитых глаз и обиженно надутых губ вся его сдержанность мигом сошла на нет.
«Месяц. Один месяц… – Мысль эта заполнила все пространство в голове. Такая долгая череда дней. – Целый месяц вдали от нее».
Он стиснул маленькую ручку, вцепившуюся в его плечо, и потащил жену в угловую комнату, которая – как выяснилось, когда он распахнул дверь, – была вовсе не комнатой, а чуланом, набитым всякими принадлежностями для уборки. Поспешно закрывая дверь, Аларик уронил швабру и тут же включил лампу, мягкий золотистый свет которой выхватил из тьмы растерянное лицо Таласин.
Он прижал жену к стене; чтобы скрыть дрожь в руках, стиснул ее голову и наклонился. Мужчина был слишком большим для этого замкнутого пространства, слишком неуклюжим, безрассудным и отчаявшимся. Но он не знал, как быть иначе.
– Что… – Таласин сглотнула, – что ты делаешь?
Аларик видел, как подрагивает золотистая кожа на ее горле. Интересно, у нее во рту тоже пересохло?
– Поцелуй на дорожку, – хрипло произнес он. – Если соблаговолишь подарить мне его.
И резко впился в мягкие губы. Она растаяла сразу, привалившись к нему, а его руки в черных латных перчатках бродили по ее телу, запоминая каждую выпуклость и впадинку – на грядущие одинокие ночи.
Но Таласин всегда оставалась Таласин, независимо от ситуации. И напустилась на него тут же, едва оказалась на свободе.
– Все нас ждут, болван! – рявкнула она, несколько, впрочем, снизив эффект тем, что за воротник притянула мужа поближе.
– Пусть подождут, – прорычал Аларик, покусывая ее подбородок и теребя перламутровые застежки на лифе, которые наконец поддались, впустив его руку под струящийся шелк.
Таласин вцепилась в его плечи, сминая черную тунику, потом задрала юбку – и обвила стройной ногой его талию, реагируя с куда большим пылом, чем обычно. Снедаемый смутными подозрениями, Аларик провел грубым швом перчатки по ее груди, и что-то в его душе вспыхнуло, когда она, вздрогнув, раздвинула бедра.
Что ж, по крайней мере сегодня он не нацепил когти, неотъемлемую в общем-то часть боевых доспехов. Не хотел причинить жене боль. Однако при мысли о боли в душе его расцвело темное любопытство; стало жутко интересно, приняла бы она и это?
Таласин потянулась за новым поцелуем, во время которого он, руководствуясь самыми низменными инстинктами, возился с застежками брюк. Всего разок, перед отлетом. Пальцы ее, обхватившие твердую длину, были так горячи, что почти обжигали, как будто магия рвалась наружу, стремясь поглотить его целиком.
Аларик уткнулся лбом в изгиб шеи Таласин. Спеша сократить еще разделяющее их расстояние, он случайно задел груду кокосовых скорлупок, которыми ненаварцы натирают полы, и когда куча с грохотом рассыпалась, застонав, кончил прямо в ее ладонь. Это было так здорово, что он забыл обо всем – по крайней мере, до тех пор, пока жена не прошипела в ухо:
– Что ж, я рада, что ты получил удовольствие.
Он невольно фыркнул. И, не сдержав прилива нежности, наконец-то – наконец! – прижался губами к ее щеке.
– Я искренне впечатлен вашей способностью огрызаться, ваша светлость. Даже когда вы держите меня своей ручкой, даже когда я делаю так…
Струящаяся ткань ее юбки смялась меж их телами, и Аларик провел ладонью вверх по бедру жены.
– О-ох. – Она вздрогнула под его пальцами, тем более что один уже проник внутрь. – В перчатке совсем по-другому…
– Теперь моя перчатка будет пахнуть тобой.
В голосе звучала скрытая злость, даже когда он дернулся в ее ладони от порочного, запретного возбуждения. А может, Аларик действительно злился. На то, что не в состоянии держаться от нее подальше.
Но слова эти произвели странный эффект на его жену. Таласин раздраженно прищурилась, однако заерзала на его руке чуть интенсивнее.
– Не говори так.
– Почему нет, дорогая? – спросил он из упрямства.
Она вяло пихнула его кулаком в плечо.
– И не называй меня так.
– Столько инструкций, – проворчал Аларик, убирая руку, чтобы поправить ее ногу на своей талии, и черная, скользкая от соков перчатка стиснула бедро. – Я едва поспеваю.
Сдвинув большим пальцем край нижнего белья, он скользнул в нее. И от того, как она задохнулась, как вскрикнула, как напряглась, сжимая его, вновь застонал, уткнувшись жене в висок.
Полки с ведрами, метелками из перьев, какими-то тряпками застучали и загремели, когда Аларик задвигался всерьез, комкая задранные юбки Таласин. И она на сей раз вела себя громче, чем прежде – возможно, из-за бешеного, почти преступного характера этого акта: они ведь укрылись в чулане, не раздевались и ртами глушили стоны, вскрики и сдавленную ругань друг друга. Для Аларика призрак разлуки маячил неотвратимым Мертвым Сезоном, и он лишь надеялся, что и Таласин хоть отчасти чувствует то же самое.
Отрезвляющее напоминание о сроках подстегнуло его, заставляя двигаться быстрее. Аларика обуревало жгучее желание – чтобы она чувствовала его между ног еще долго после того, как он уйдет.
– Посмотри на себя, лахис'ка, – произнес он хриплым, мрачным, дразнящим голосом. Слова, как обычно, рождались из пьянящей смеси бравады и отчаянной страсти. – Вечно ругаешь своего мужа, но все равно собираешься кончить его стараниями. И все равно выйдешь туда, на улицу, ко всем, и будешь прощаться со мной, чувствуя, как течет у тебя по бедрам.
– Ублюдок, – выдохнула Таласин, уткнувшись лицом в его шею, зарывшись пальцами в волосы, туго сжимая его собой. И когда приподняла голову, он увидел в ее глазах сияние золотой магии. Таласин достигла пика. – Аларик…
У него едва не подкосились колени от этого звука. От его имени, слетевшего с ее уст. Каким-то чудом Аларику удалось устоять и удержать Таласин, прижав к стене, пока собственный оргазм, восхитительный и прекрасный, сотрясал его.
Если бы мог, он бы остался в ней навечно, но правая нога Таласин соскользнула на пол, и Аларик разочарованно зарычал, неудержимо выскальзывая. Он еще не излился полностью, однако Таласин решила эту проблему сама. Приподняла ногу, которой еще обвивала его, повыше, так что его член оказался у внутренней стороны бедра. Зверь в крови Аларика взвыл, наслаждаясь возможностью пометить ее вот так, а остатки человеческого едва могли поверить, что она позволяет ему такое.
Там у нее тоже были веснушки, маленькое скопление вроде созвездия-спирали. И он с резким выдохом расплескался по этим сверкающим звездам.
Таласин прикусила губу, выгнула спину, прижимаясь к стене; вид его спермы на ее веснушках стал для Аларика почти религиозным таинством, вкусом сахара, миром после войны. В ушах звенело, мысли туманились. Придерживая ее бедро, он ласково провел по нежной коже пальцами, стирая липкую влагу.
Веки Таласин затрепетали от прикосновения перчатки. Это было так захватывающе. Еще одна грань их извращенного танца, которую ему страстно хотелось исследовать.
Но он не мог. Не сможет еще целый месяц.
Нужно идти.
После того как их дыхание выровнялось и они кое-как поправили одежду, Аларик, поддавшись необоримому порыву, вновь притянул к себе колючую женушку, обнял, зарылся носом в ее волосы.
– А теперь что ты делаешь? – пробурчала Таласин приглушенно, поскольку рот ее прижимался к его тунике. – Все небось удивляются, куда это мы…
– Заткнись, Тала, – уронил он без капли гнева, с непривычной нежностью, ставшей самой естественной вещью в мире – когда дело касается ее.
И, к величайшему удивлению, Таласин послушалась, прильнув к нему.
– Я напишу, – пробормотала она. – Но и ты изволь ответить.
– Отвечу. – Сердце в его груди сжалось. – Я же обещал, верно?
После того как корабль мужа улетел, Таласин отправилась на кухню.
Она не стала поправлять Аларика, когда тот поднял неловкую тему, но в Доминионе никто не консультировался с лекарями по вопросам предохранения. В густых джунглях в изобилии росло дерево, зовущееся повитухиной сиренью, и на каждой приличной кухне имелось под рукой несколько баночек с его корой – ее измельчали и использовали как пикантную приправу, а также добавляли в утренний чай.
Чай этот также являлся эффективным средством при менструальных болях – так объяснила Таласин поварам. Проглотив напиток как можно быстрее, она удалилась в свои покои. Чтобы отправить послание в лагерь сардовийцев в Око Бога Бури.