Соленая вода хлынула в легкие, обожгла глаза. Таласин не умела плавать. В Великой Степи даже прудов не было. Она оказалась беспомощна перед течением, увлекающим ее все глубже и глубже в Зев. Мир превратился в бурлящий поток воды, льда и угасающих искр магии. Таласин пыталась сотворить еще один якорь, крюк или хоть что-нибудь, что помогло бы бороться с приливом.

Но эфиромантия не справлялась ни с охватившей ее паникой, ни с быстрым и яростным потоком. Таласин проволокло по всем изгибам и поворотам пещеры и в конце концов швырнуло в куцый водопад, выбросивший в глубокое черное озеро, где она отчаянно и бестолково забарахталась. Тщетно. Она дышала водой, тонула, угасала, она…

…была схвачена за руку, больно, до синяков, и вытащена на мокрую землю.

Среди пятнистых от дождя столбов блеклого дневного света, пробивающегося сквозь трещины в известняковом потолке высоко над головой, Таласин едва успела разглядеть разгневанное лицо Аларика, прежде чем, согнувшись пополам, извергнуть из легких соленый океан. Грот, в котором она оказалась, усиливал каждый звук, каждый кашель. Прошла целая вечность, прежде чем Таласин смогла наконец вновь нормально дышать, но к этому моменту она уже лежала, скорчившись, на земле, а Аларик стоял рядом на коленях, по-прежнему держа ее руку. Но тут же поспешно отпустил, едва заметив, как Таласин взгляд скользнул по его обнаженной коже.

И не менее поспешно начал браниться.

– Это, – серебристый блеск его глаз свидетельствовал о гневе, скрытом за резким холодным тоном, – сама большая глупость, которую ты когда-либо делала.

– Я? – выдавила Таласин, садясь. – Это же ты улетел сюда, хотя Цзи и предупреждала, что надвигается буря! Здешние шторма совсем не такие, как на Континенте – природные, по крайней мере, – и ты мог погибнуть…

– И это говорит девушка, которую я выудил из озера. Или выживание под водой является одним из твоих многочисленных талантов?

Таласин скривилась. Аларик разбил на каменном уступе довольно уютный лагерь, но… Она покосилась на неуклонно поднимающуюся воду: Вечное море продолжало подступать.

– Если подумать, утонуть можем мы оба.

– Таким образом, это самая большая глупость, которую ты когда-либо делала, – повторил он с досадливым нетерпением, от которого у Таласин заныли зубы.

Хотя, вообще-то, зубы ныли оттого, что стучали. Весь адреналин выветрился, и место его занял пробирающий до костей озноб.

В тщетной попытке согреться Таласин скрестила на груди руки. В сапогах хлюпало, одежда промокла насквозь, и девушка дрожала всем телом. Аларик, шаркая, обошел ее сзади, Таласин попыталась спросить, что он затеял, но тряслась так сильно, что не могла говорить. И когда муж обнял ее, притянув к себе, единственный звук, который смогла издать Таласин – это сдавленный писк. Ну почему он всегда так делает – просто хватает, когда вздумается? И почему она всегда это позволяет?

Они прижимались друг к другу спинами и бедрами, и постепенно Таласин осознала, что даже верный кожаный рюкзак не разделяет их тела. Мешок потерялся в реке – вместе с едой, принадлежностями для розжига огня и прочими необходимыми припасами. Однако сейчас это не слишком волновало. Таласин жадно привалилась к Аларику, наслаждаясь источаемым им теплом, несмотря на все неприятные воспоминания, воскрешенные этой близостью.

Воспоминания о том, как они растворялись друг в друге вчера утром почти в такой же позе, только в кровати.

Воспоминания о том, как она ласкала себя, в одиночестве думая о муже в башне, после того как следила за его тренировочным боем. О том, как быстро тогда достигла вершины, как это было не похоже на те неловкие, неуклюжие и в конечном счете не очень-то и удовлетворяющие разрядки, к которым привыкла за те редкие разы, когда брала дело в свои руки еще до встречи с Алариком.

Таласин продолжала дрожать, и его большие ладони быстро прошлись по ее запястьям, предплечьям, животу, груди, бедрам, неся тепло всюду, куда могли дотянуться. Это тепло было совсем не похоже на то жжение, которое вливало в вены Светополотно, когда она творила эфирную магию; это было уютное тепло весело потрескивающих в очаге ароматных яблоневых дров в разгар сардовийской зимы. Таласин боролась с искушением закрыть глаза, потому что тогда эти ощущения стали бы слишком реальными. Она погрузилась бы в наслаждение. И тот комфорт, который давал Аларик, стал бы столь же пугающим, сколь и желанным. И столь же запретным.

– Ты простудишься. – Голос звучал так сердито, что ее сердце предательски сжалось. – Нужно снять мокрую одежду.

Оба застыли. Неудачно выбранные слова повисли между ними грозовыми тучами в надземном мире, и Таласин окатил совсем иной жар. На ее щеках, пожалуй, сейчас вполне можно было бы пожарить яичницу. И это не стало бы для нее большим потрясением.

Аларик осторожно отпустил ее, встал и отошел туда, где скальный уступ соединялся со стеной грота. Порывшись в рюкзаке, нашел чистую черную рубашку и бросил в сторону Таласин. Она поймала. А муж не сдвинулся ни на дюйм, тщательно отводя взгляд, словно это было самым важным делом в жизни.

Кто-то, сделанный из материала попрочнее, наверное, прыгнул бы обратно в озеро, только бы не разоблачаться при Аларике Оссинасте. Однако мокрой до нитки Таласин было слишком худо, ткань липла к телу, и она не могла переодеться достаточно быстро.

Край туники почти прикрыл колени. Она тонула в мужской рубахе, но ткань была восхитительно мягкой, а главное – сухой. Таласин закатала рукава до локтей – потому что в противном случае широкие, обшитые серебром манжеты свисали бы куда ниже кончиков пальцев – и стянула сапоги, чтобы вылить из них воду. Потом занялась волосами – хорошенько отжала растрепанную мокрую косу.

– Теперь можешь повернуться.

Аларик не спешил, но, даже повернувшись, избегал смотреть прямо. Освещение тут было отвратительным, однако Таласин могла бы поклясться, что его острые скулы и кончики ушей потемнели от прилившей крови.

Впрочем, верный себе, он язвительно осведомился, приведя Таласин в бешенство:

– Итак, каков же твой план, о великая спасительница?

– Можно для начала не вести себя как полный ушлепок? – прошипела она. – Только, боюсь, это выходит за пределы твоих возможностей.

Он пожал плечами:

– Для тебя это, полагаю, тоже недостижимо.

Она тряхнула косой, и капли полетели в его сторону – как самые бесполезные метательные ножи в истории Лира. Аларик, ухмыльнувшись, отступил, уворачиваясь от брызг.

– Ну а каков был твой план до того, как я появилась? – проворчала Таласин.

– Переждать. – Он кивнул на озеро. – Еще утром тут было сухо, я видел проходы в другие пещеры. Как раз причащался Затемнению, когда хлынула вода. Через несколько часов, когда начнется отлив, она должна отступить.

Таласин покачала головой:

– Это шторм, а не прилив. Нагон волны может продолжаться много дней. И нет никаких гарантий, что вода не продолжит подниматься.

Аларик промолчал, и она раздраженно повторила:

– Цзи говорила, что это опасно, но ты не слушал.

– Как и ты, и теперь мы оба тут.

Пока Таласин мысленно возмущалась ответом, Аларик сел, окинув скептическим взглядом окружающее пространство.

– Неудивительно, что древние Кованные Тенью покинули Ненавар, если их единственное место силы затопляет каждый раз, когда погода портится.

– А еще из-за сариманов.

Таласин села как можно дальше от мужа, насколько позволил каменный уступ. При упоминании сариманов черты лица Аларика затвердели, что Таласин списала на то же общее беспокойство при мысли об этих птицах, которое испытывала и она сама.

Глядя на изобилующий сталактитами потолок грота, сквозь трещины в котором пробивался слабый дневной свет, Аларик переменил тему:

– Мы можем призвать магию, проломить крышу и выбраться наружу, если наводнение продолжится. Или если у нас кончится еда и вода.

– А у тебя достаточно еды и воды? Я рюкзак потеряла.

Соизволит ли он вообще поделиться? Таласин подавила панику, пережиток раннего детства. Наверняка муж не позволит ей умереть с голоду, она нужна, чтобы противостоять Пустопропасти и удержать позиции Кесатха в Ненаваре. Но что, если…

В животе Таласин заурчало, отзываясь, видимо, на страдания. Аларик прикрыл ладонью рот, глуша невольный смешок, и к ее унижению добавилось тайное сожаление – потому что Таласин так и не увидела, как он улыбается, и терзалась страшным любопытством.

Аларик подтолкнул к ней рюкзак:

– Угощайся.

Таласин внимательно изучила припасы, разложенные по соломенным плетенкам, прикрытым листьями банана. Рисовые лепешки, кремово-белые ломти сыра из буйволиного молока, копченая оленина, засоленные целиком утиные яйца, скорлупу которых красили в пурпур, чтобы кухни по всему Ненавару могли отличить готовые от свежих, не вялившихся неделями в глине и угольной пасте. По прикидкам Таласин, они с Алариком могли продержаться на этом дня три. Примерно столько же привезла в Белиан она сама.

– Ты и впрямь настроился провести тут какое-то время.

– Общение с Затемнением показалось мне гораздо лучшим способом провести время, чем сидеть и ждать твоего возвращения.

Несмотря на внешнюю невозмутимость, в тоне его прозвучали обвиняющие нотки. Не желая объясняться, Таласин принялась чистить засоленное яйцо, пачкая пальцы в ярком красителе.

Молчание Таласин, кажется, сильно раздражало мужа. Он откинулся назад, скрестив на груди руки.

– Ты всегда была из тех, кто убегает, – протянул он. – Сбежала от меня во льдах Высокогорья. И тогда, в покоях, когда мы спорили в Куполе Небес. Оглядываясь назад, не понимаю, с чего я решил, что мы сможем обсудить вчерашнюю ситуацию как взрослые люди.

– Тут нечего обсуждать! – рявкнула Таласин. – Мы оба полуспали, вот и все! Можно просто забыть!

– Как и во все прошлые разы?

– Да.

– Не понимаю, почему ты не могла сказать мне это в лицо…

– Ну так говорю сейчас, тупой ты…

– …вместо того чтобы отправляться после случившегося на другой конец страны, как трусливая…

– О, я задела чувства его величества?

Таласин брякнула это рефлекторно, не думая. Злобная месть, еще один выстрел в бесконечной войне, которую они вели друг против друга с первой же встречи.

Но от того, как напряглись плечи Аларика – словно от удара, – внутри у нее все сжалось.

– Если твои чувства действительно… – начала Таласин, но муж перебил.

– Это мужская гордость, – холодно заявил он. – Наше эго страдает, когда дама бежит после свидания.

Таласин прищурилась. Скорлупка яйца хрустнула в кулаке. «А сколько же дам задержалось в твоей постели?» – едва не спросила она, но вовремя прикусила язык. Ее не должно это заботить!

– Твое эго можно малость и поумерить, – фыркнула она, – так что, по-моему, я оказала человечеству услугу.

– Как скажешь. – Равнодушный и безучастный, Аларик небрежно наклонился, чтобы тоже взять из рюкзака яйцо.

Таласин ненавидела себя – за то, что хотела, чтобы их встреча что-то значила для мужа, хотя такое безразличие, конечно, к лучшему. Ненавидела гадкие когти ревности, больно сдавившие сердце, когда она подумала о женщинах, что были до нее. Прошлое Аларика не должно иметь значения; даже он сам не должен иметь значения. Мужу уготовала лишь одна роль в ее эндшпиле.

И все же Таласин продолжала возвращаться мыслями к той ночи, когда он, сломленный, попросил ее быть доброй. Как нежно он поцеловал тогда…

Но Аларик даже не помнит этого поцелуя – а если бы и помнил, это все равно не имело бы никакого значения, как и все, что они творили друг с другом.

Это лишь физическое влечение. Им обоим одиноко – и только.

После перекуса Аларик предложил ей один из четырех бурдюков с водой, прихваченных из Иантаса. Таласин сделала большой глоток, потом подставила бурдюк под одну из трещин в известняковом потолке, чтобы пополнить запасы дождевой водой.

Теперь оставалось только ждать.

Скальный выступ, на котором устроились Аларик с Таласин, был единственным пятачком относительно сухой земли, оставшимся в гроте. Казалось бы, за это следовало быть благодарным, но следующие несколько часов Аларик провел, проклиная само существование дурацкого выступа.

Он был слишком мал. Чуть больше кровати в Иантасе. Отвлечься от присутствия Таласин на этом пятачке никак не получалось.

Если подумать, для этого было бы мало даже всего острова. А все из-за этой туники.

Аларик заранее знал, что такое зрелище не пойдет ему на пользу, вот почему сперва избегал задерживать на жене взгляд. Поначалу она выглядела взъерошенной и умилительно-очаровательной, но потом, по прошествии времени, Аларик начал замечать в тусклом свете грота мелкие подробности: рукав, соскальзывающий с ее плеча при определенном движении, открывая изящную ключицу, задирающийся ненароком подол, обнажающий стройные бедра и длинные, длинные ноги, которые однажды станут его погибелью.

Теперь она была скорее опасна, чем умилительна, и Аларик не знал, сколько еще продержится, разрываясь между желанием хорошенько встряхнуть ее – за то, что подвергла себя опасности из-за глупейшего, безрассудного желания спасти его, – и жаждой зацеловать до бесчувствия за то… за то, что это она. Несносная жена, так сногсшибательно выглядящая в его рубахе.

Жена, которую, согласно воле отца, он должен предать после Безлунной Тьмы.

– Я должен что-то тебе сказать, – выдавил он.

Лучше сейчас, прежде чем они снова забудут, кем должны быть друг для друга.

Таласин повернулась, сосредоточив на нем внимание. Было бы проще отвести взгляд, передавая то, что сообщил ему о Каэде Лису, но так поступают лишь трусы. А он – император Ночи, и в ответе за все, что происходит в Империи. В военное время приходилось принимать трудные решения, и он не был бы законным правителем, если бы отрекся хоть от одного из них.

Аларик заставил себя смотреть ей прямо в глаза и увидел, как спокойное выражение лица Таласин сменяется потрясенным, а потом – гневным. Видел, как она сделала медленный вдох, и в радужках – как, наверное, и под кожей – закружилось Светополотно, ища цель.

Он приготовился защищаться от ее магии. Приготовился к тому, что Таласин заорет.

А она разрыдалась.

В этом не было никакой степенности, никакой утонченности. Таласин плакала так же, как делала все остальное – отдаваясь занятию всем сердцем. Половинчатость – это не для нее. Прижав колени к груди, она ревела, сотрясаясь всем своим худеньким телом, и прежде, чем осознал, что творит, Аларик уже оказался рядом и обнял.

«Сострадание погубит тебя», – прошептал в голове отцовский голос.

Она приподняла голову, блеснув в полумраке мокрыми веснушками. Таласин выглядела сейчас такой уязвимой, что Аларика охватило отвращение к себе – внезапное и острое. В этот момент он отчетливо вспомнил, как она молода. Слишком молода, чтобы проиграть войну, чтобы нести ответственность за судьбу целой цивилизации и волочь бремя ее обломков.

Не в силах сдержаться, он коснулся ее подбородка и смахнул слезы, капающие будто дождинки. Аларик был без перчаток и чувствовал все очень остро – жар слез, шелковистость кожи, хрупкость скрытых под этой кожей костей…

Внезапно пальцы ее впились в его запястье, и до Аларика дошло, что плачет Таласин не от горя, а от чистейшего, сокрушительного облегчения.

– Каэда жива, – всхлипнула Таласин. – Она… во время войны не было лучшего рулевого. Если она нашла коракл, то наверняка улетела от твоих людей и сейчас жива. И ребенок ее жив.

Аларик не смог заставить себя сказать, что шансы на это минимальны. А если она права… Он не знал, как к этому относиться. Если Каэда жива – это делает ее одним их многих врагов государства, еще остающихся на свободе.

Раздирающие его чувства, должно быть, отразились на лице. А может, Таласин просто слишком хорошо научилась его понимать. Она вцепилась в рукав Аларика, будто собиралась притянуть к себе, но вместо этого оттолкнула.

– Вот только не надо притворяться, что тебя это заботит, – выпалила она, все еще плача. – Как ты смеешь обнимать меня, размышляя о том, как это неудобно, что моя подруга выжила…

– Конечно, заботит! – рявкнул он. – Я отдал за эту информацию должность командира одного из непобедимых боевых кораблей нового поколения, так что, очевидно, отчасти меня все же это беспокоит, Таласин…

Она высморкалась в рукав позаимствованной у Аларика туники, не дав ему продолжить.

– Если она когда-нибудь объявится, – угрюмо проговорила девушка, – я хочу, чтобы все оставалось в силе. Она и ее ребенок будут жить здесь, в Ненаваре, под моей защитой.

– Это уже решено. Но я рад, что в последнее время ты не стесняешься предъявлять требования.

Таласин икнула.

– Могу я потребовать, чтобы ты заткнулся?

Аларик нахмурился:

– Если только перестанешь плакать.

Она не послушалась. Жена и раньше слушалась редко, и сейчас определенно не собиралась превращать это в привычку.

Таласин рыдала на разрыв сердца над зыбью черного озера, и соль ее слез смешивалась с дождем, льющим с известнякового потолка. В какой-то момент после войны она заперла мысли о Каэде в дальний уголок разума, заглядывая туда лишь изредка; то был защитный механизм, позволяющий сконцентрироваться и не сойти с ума, прокручивая в голове всевозможные – наихудшие – сценарии.

А теперь дверь в тайную каморку распахнулась настежь, и Таласин выплеснула все, что там хранилось, наружу. Всю вину, весь ужас, всю надежду. Начав плакать, она, похоже, уже не могла остановиться. Захлебываясь слезами, утопая и упиваясь ими. То был переломный момент, достичь которого она так боялась.

Если бы Аларик попытался прикоснуться снова, она бы выцарапала ему глаза. Но он, видно, знал ее достаточно хорошо, чтобы не пытаться – и разве это не печально? Разве это не еще один повод для слез: ведь никто в этой новой жизни не понимает ее так, как заклятый враг. Он был призраком на краю затуманенного поля зрения, неловко стоящим поблизости, пока Таласин заливала одолженную им тунику слезами и соплями. Пока наконец не привалилась к стене, измученная и странно умиротворенная.

Он мигом оказался рядом – поднося бурдюк к ее пересохшим губам. Таласин неохотно хлебнула несколько раз, потом закрыла саднящие глаза. В наступившей темноте она почувствовала, как Аларик, опустив бурдюк, провел костяшками по ее запястью.

То было робкое предложение утешения. Возможно, даже совершенно случайное. Но сердце все равно споткнулось.

«Я очень устала». Эта мысль поразила ее своей простотой. Не открывая глаз, Таласин вслушивалась в свои ощущения. Пальцы его задержались на миг, потом исчезли. И ей на секунду подумалось о том, каково было бы жить в мире, где ей дозволено брать мужа за руку.