Таласин проснулась. Она знала, что не спит. Глаза ее были открыты, и спальню заливал утренний свет.

Но она не могла пошевелиться. Лежала на спине на своем матрасе, не в силах сдвинуть с места оцепеневшие конечности.

Химеры пожирали ее заживо.

Существа из серебристого эфира и черного, как полночь, дыма вгрызались в плоть черными-черными зубами, их змеиные тела обвивали ее руки и ноги. Они содрали кожу с костей и обгладывали их, кусок за куском.

Таласин закричала – ну, или попыталась. Ни единого звука не вырвалось из лопающихся легких, хотя она напрягалась что было сил. Она не могла пошевелиться, не могла заорать, не могла призвать магию.

В углу маячила какая-то фигура, источающая тьму, волны тьмы. Взгляд Таласин поднялся к лицу чужака. Она ожидала увидеть иссохшие черты Гахериса, подозревая, что регент прокрался в ее комнату под покровом ночи.

Но серые глаза принадлежали Аларику. Он улыбался, глядя, как пожирает Таласин его магия.

Она опять закричала. Пересохшее от страха горло выдавило сиплый хрип. И вдруг, освободившись от оков паралича, от кошмара наяву, Таласин резко вскочила. В углу не осталось ни следа теней, которые она так отчетливо видела и чувствовала, и ни следа фигуры, призвавшей эти тени.

Сквозь бешеный стук сердца и медленно отступающий ужас она осознала еще кое-что: мочевой пузырь настойчиво требовал облегчения.

Босые ступни зашлепали по холодному полу. На негнущихся, точно налитых свинцом ногах Таласин побрела в ванную. В голове стоял густой туман; и это служило единственным оправданием тому, что она не вспомнила, что больше не одна ночует в королевских покоях Иантаса, пока буквально не наткнулась на Аларика в своей – отныне их – ванной комнате.

Он склонился над раковиной, облаченный в одно лишь полотенце, обернутое вокруг бедер. Черные волосы были влажными, а щеки и подбородок покрывали кремово-белые хлопья пены для бритья.

– Почему ты не запер дверь? – возмутилась Таласин, окончательно вдруг проснувшись.

Однако, несмотря на раздражение, она невольно уставилась на голую грудь Аларика. На капельки воды во впадинах под ключицами, на бледную кожу и рельефные мускулы, иссеченные серебристыми шрамами. На волнующую дорожку темных волос, бегущую от пупка к тому, что скрывалось под полотенцем…

– Забыл, – буркнул Аларик, отводя от щеки стальное лезвие бритвы.

Лицо его было таким же холодным и надменным, как обычно, но Таласин, отыскав на нем тени жестокости из своего кошмара, едва не шарахнулась прочь.

Взгляд Аларика, скользнувший по ней, потемнел, и ее осенило, что ткань ночной рубахи, вероятно, слишком тонка. Таласин поспешно скрестила на груди руки, пытаясь, чтобы это выглядело непринужденно, но было уже, конечно, слишком поздно. Взаимное смущение повисло в воздухе.

– Я… Это… зов природы, – пролепетала она.

– Сделай одолжение.

Осторожно, тщательно следя, чтобы их тела не соприкоснулись, он обогнул Таласин и закрыл за собой дверь. И какая-то порочная часть ее застонала от сожаления.

Утро Таласин провела с отцом на поросшем травой холме к западу от замка. Оттуда открывался вид на пляж, и кроме того, там имелось дополнительное преимущество – отсутствие поблизости Аларика. В рассеянных тенях листвы кокосовых пальм дочь и отец устроили пикник и поиграли в касонгу, игру «сосчитай и поймай». Играли фишками в форме крохотных раковин каури на длинной деревянной доске с двумя рядами чашечек-отверстий, зовущихся «домиками», расположенных в пазах побольше, служащих каждому игроку «полем». Цель игры заключалась в том, чтобы разместить на своем поле больше фишек, чем у противника, собрав все раковины каури в одном домике и постепенно распределив их по другим, поочередно перемещая фишки по часовой стрелке. Ход переходил к другому игроку, когда последняя раковина занимала пустое отверстие. А игра заканчивалась, когда все домики пустели.

Касонга требовала точного расчета и внимательного наблюдения – совсем как при дворе Доминиона, подумалось Таласин. Она совершенно не разбиралась в игре и догадывалась, что Элагби не раз смошенничал, но была благодарна за возможность сосредоточиться на чем-то еще, помимо полуобнаженного мужа, даже не помнящего, как целовал ее. Мужа, чья магия пожирала ее в ночном кошмаре. В том, что касалось Аларика, ее страх и желание смешивались, сплетались в чудовищную порочную паутину.

Элагби одержал очередную победу, и Таласин яростно запротестовала, когда их внимание привлекли возбужденные крики вдалеке. Несколько деревенских детей резвились на пляже – и в этот момент из волн Вечного моря вынырнул дракон.

Ящер был стар, с мутными голубыми глазами и седой рогатой головой. Огненно-рыжую, поросшую ракушками чешую покрывало множество шрамов от сражений с саблезубыми акулами, гигантскими головоногими и прочими тварями, которых скрывает океан. Дети радостно визжали и хлопали в ладоши, пока дракон брел по бирюзовому мелководью на неуклюжих лапах, прижав к скользким бокам подобные парусам крылья и поднимая при каждом шаге фонтаны песка и соленой воды.

Добравшись до берега, дракон лег и закрыл глаза. И если бы вода не бурлила от его дыхания, Таласин заподозрила бы, что он умер. Нижняя половина тела дракона колыхалась и подергивалась в такт приливу.

– Большую часть жизни они проводят на глубине, но любят иногда погреться на солнышке, – сказал Элагби. – Наверное, он проспит так много часов.

– Несмотря на этих озорников? – Таласин кивнула на детей, которые окружили дракона и уже карабкались по его многочисленным кольцам и сложенным крыльям.

Элагби рассмеялся.

– Что эти поденки левиафану? Кроме того, детишки ненаварцы, и он никогда не причинит им вреда.

Действительно, дракон не выказывал, что его хоть как-то беспокоят шалости маленьких человечков. Он дремал, и Таласин уже собралась спуститься с холма, чтобы посмотреть на гиганта поближе, когда ее отец вздохнул.

– Во время гражданской войны они все пропали, – сказал он. – Скрылись под волнами. За все эти долгие месяцы не было замечено ни одного дракона, греющегося на берегу или парящего в небесах. Их исчезновение – дурное знамение. Мы думали, они покинули нас навсегда. И мы это заслужили, расколов нацию.

Раньше Таласин воздерживалась от расспросов по поводу гражданской войны в Ненаваре, помня о боли Элагби и стараясь не раздувать пламя гнева Урдуи. Но здесь, в Иантасе, в двух часах полета от Купола Небес и пристального взгляда Захии-лахис, под ярким солнцем, сжигающим все секреты, на свежем солоноватом ветру, смягчающем боль, она ощутила свободу.

Когда восстание было подавлено, после того как Элагби убил предводителя мятежников, своего старшего брата Синтана, Урдуя приказала искоренить все воспоминания о своем первенце-предателе. Однако неделю назад, исследуя библиотеку Иантаса, Таласин наткнулась на спрятанную в ящике стола миниатюру – портрет Элагби и Синтана, еще подростков, скованных напряженными позами и неудобными официальными костюмами. В отличие от темных кудрей юного Элагби, волосы Синтана были светлого каштанового оттенка, а глаза его казались глазами Урдуи – черными как смоль и оценивающими.

Леденящая тревога охватила Таласин при виде этой молодой версии дяди, мальчика, который вырос и пожелал ей смерти. А еще у нее возникло смутное подозрение, что именно Элагби спрятал миниатюру в ящике, сохранив от гнева Урдуи.

– Амья. – Таласин наклонилась над доской для касонги. – Почему Синтан это сделал?

Лицо Элагби словно осунулось, и Таласин тут же пожалела о своем вопросе. Но брать его назад было уже поздно. Вопрос тяжело повис в воздухе.

– Ты должна понять, дорогая, – хриплым шепотом произнес Элагби, глядя вдаль, – мы с братом в детстве были очень близки. Никого, кроме друг друга, у нас не было. Он был ужасно умный и обладал сильнейшим чувством справедливости. Может, он и казался немного отчужденным, но всегда защищал меня и рассказывал мне сказки на ночь, когда мы были маленькие. Но в конце он сделался совсем другим человеком. Став старше, он узнал о землях за морем, где правят мужчины, и ядовитое семя пустило корни в его сознании. Синтан пришел к убеждению, что это он должен стать законным наследником Доминиона. Используя свой блестящий интеллект, он привлек сторонников из наиболее жадных до власти благородных домов, чувствующих, что они не пользуются благосклонностью королевы Урдуи, интриговал и строил козни…

– И манипулировал моей матерью, – глухо уронила Таласин.

Из уголков глаз Элагби потекли слезы.

– Моя бедная Ханан. Что она знала о таких играх? Синтан рассказал ей о бедственном положении Ткачей Света на Континенте, и, конечно, она согласилась помочь. Я не должен был… – Трясущейся рукой он вытер мокрые щеки. – Я не должен был привозить ее сюда. Она не была счастлива. Отказалась именоваться лахис'кой, потому что не интересовалась политикой, однако все равно стала пешкой.

Жгучие слезы подступили к горлу Таласин. Синтан действовал хитро, создав впечатление, что Ханан Ивралис отправила флотилию на Континент по собственной воле. И когда ни один корабль не вернулся, Синтан и его союзники воспользовались их гибелью как предлогом для свержения Урдуи. Ханан скончалась от болезни позже, запертая в своей комнате в осажденной столице, а три дня спустя Таласин тайно вывезли из Ненавара.

Ей не удалось отомстить за мать. Это сделал Элагби, вонзив меч в сердце Синтана на белых известняковых утесах Купола Небес, в последней битве гражданской войны. Элагби исполнил свой долг перед страной и памятью покойной жены, но то, что он сохранил портрет вопреки воле Урдуи, означало, что он все-таки любил брата.

– Чего я так и не понял, – сказал Элагби, немного успокоившись, – это чем Синтан подкупил Индузу.

Таласин с любопытством взглянула на отца, склонившегося над доской для касонги, собирая с полей раковины каури и возвращая их в домики, чтобы начать игру заново.

– То, что ты увидела в прошлом месяце в Просвете… Я думал об этом с тех пор, как ты рассказала мне. Полагаю, твоя нянька сочувствовала делу Синтана, сумела ускользнуть от лахис-дало и доставить тебя на Континент. Это единственное возможное объяснение, отчего она оставила тебя у приюта. Лишила Доминион Ненавар наследницы.

– Она могла просто убить меня. Так было бы быстрее. Для нее. – При словах Таласин Элагби застыл. Казалось, он вот-вот разрыдается, так что она поспешно добавила: – Хотя я очень рада, что она этого не сделала.

– Как и я. – Последняя фишка с глухим стуком упала с ладони Элагби на доску. – Я пытался обсудить это с королевой Урдуей, но она велела мне заткнуться. По словам ее величества, ни к чему нам волноваться о прошлом – когда люди, у которых были ответы, либо мертвы, либо исчезли. Подозреваю, она предпочла бы забыть о случившемся, если бы могла. И, честно говоря, не могу ее за это винить.

«Зато я могу», – с негодованием подумала Таласин. Пускай Урдую и ранило предательство первенца, она определенно не испытывала подобной скорби из-за кончины своей невестки. Между ней и Ханан не было любви, как сказал капитан Рапат в святилище Ткачей Света.

Однако, как бы ни было горько, Таласин понимала, что решение Захии-лахис смотреть только в будущее, вполне разумно. У них и без прошлого забот полон рот.

– О, – сказал, помолчав, Элагби, – вижу, наш дракон продолжает собирать любопытствующих зрителей.

– Если ты нарочно отвлекаешь меня, чтобы опять выиграть… – Проследив за взглядом отца, Таласин прикусила язык.

На пляже, не отрывая взглядов от дракона, хотя и держась от него на почтительном расстоянии, стояли Аларик и Севраим. Дети давно разбежались, наверное, напуганные появлением двоих Кованных Тенью.

По молчаливому согласию Элагби и Таласин, бросив игру, спустились на пляж. Никто ведь не мог сказать, как отреагирует дракон на двух чужаков, принадлежащих к той нации, что ранила одного из его собратьев несколько месяцев назад.

Севраим подскочил к ним.

– Ваше высочество! Хотите матч-реванш?

– Доска на холме, – ответил Элагби. – Но я не хочу отрывать вас от осмотра достопримечательностей, мастер Севраим.

Таласин подняла брови, глядя на легионера:

– Ты играешь в касонгу?

– Научился вчера после ужина. – Севраим кивнул на Элагби. – И, смею добавить, нанес этому человеку сокрушительное поражение.

– Потому что начал устанавливать собственные правила! – обиженно воскликнул принц.

Элагби и Севраим принялись препираться, почти забыв о Таласин. Воспользовавшись этим, она рискнула приблизиться к Аларику.

Он смотрел на дракона, а она – на мужа, чувствуя отголоски ночного кошмара. Было в его профиле что-то такое… Может, острые скулы и длинный нос, унаследованные от отца? И такие же надменные серые глаза. Сходства оказалось достаточно, чтобы она вросла в песок, парализованная, как и сегодня утром.

Внезапно, сверкнув оранжевой чешуей, старый дракон перекатился на спину. Горы влажного песка выросли и опали. Кожистые крылья расправились, ненароком направив приливные волны Вечного моря на четверых людей на берегу – и окатив их водой с головы до ног.

Все произошло очень быстро. Таласин и опомниться не успела, как ее одежда прилипла к коже, в глаза плеснуло соленой водой, и фигура Аларика начала расплываться. Где-то за спиной покатывались со смеху Севраим с Элагби, но Таласин видела только мужа, даже когда зрение прояснилось. Его намокшие черные волосы распластались по лбу, а потрясение смягчило черты лица.

Таласин вспомнила грязь, точно так же растекавшуюся по его волосам, и то, каким оскорбленным он выглядел, когда, отплевываясь, вылез из пруда. Как раз перед тем, как болотный буйвол погнал их по джунглям.

И свинцовый ком в груди растаял, а ночной кошмар улетучился вместе с вырвавшимся из горла смешком. Аларик бросил на Таласин укоризненный взгляд, от чего она захихикала лишь громче.

– Ты сейчас выглядишь ничуть не менее потешно, знаешь ли, – сухо сообщил он.

– Поверь мне, – выдавила она, – ты точно смешнее.

Аларик закатил глаза. А потом они снова, словно понукаемые кем-то, двинулись к дракону. Зверь продолжал блаженно дремать, не замечая зрителей, подставив брюхо солнечным лучам.

Таласин запоздало сообразила, что Аларик никогда не видел дракона так близко. И сейчас на его непривычно открытом лице ясно читалось удивление с толикой сожаления.

– В тот день это не я отдал приказ стрелять, – тихо произнес он. – Матхир запаниковала.

Воспоминание о том, как меднокожий дракон рухнул в Вечное море под кесатхским флотом, крича от боли в разъедаемом черной гнилью Пустопропасти левом крыле, повисло меж ними. И Таласин почувствовала, как поднимается в ней старый гнев.

– Не знаю, имеет ли значение то, что не я отдал приказ, – продолжил Аларик, – но это больше не повторится. Клянусь.

Если бы Матхир не выстрелила из пустотной пушки в дракона, подумала Таласин, вполне возможно, произошла бы схватка кесатхской флотилии и боевых кораблей Доминиона, размещенных у Порт-Самоута. Все драконы поднялись бы из океана на защиту ненаварцев, и ничто не остановило бы их, пока они не уничтожили бы все суда Империи Ночи – или не погибли бы сами.

Так или иначе, была бы кровавая бойня.

Выходит, хорошо, что все обернулось именно так. Драконы остались невидимы, а Кесатх ничего не заметил, полагая, что одержал победу.

Таласин волей-неволей пришлось научиться видеть общую картину, как умели Вела и Урдуя. Глубоко вздохнув, она усмирила свой гнев.

Кажется, Аларик ждал от нее какого-то ответа. Таласин не могла простить его и сомневалась, имеет ли значение, кто именно приказал открыть огонь, зато она могла переменить тему.

– Хочешь его погладить? – спросила она, кивнув на дракона.

Ответ последовал незамедлительно:

– Нет, спасибо.

– Боишься?

– Скорее, благоразумен, – коротко поправил он.

Таласин усмехнулась:

– А если я брошу тебе вызов?

Аларик вздохнул. Между бровями его залегла морщина, сулящая скорую мигрень – если та уже не началась.

Ничуть не смущенная, Таласин схватила мужа за руку и потащила к дракону. Честно говоря, эта идея могла оказаться худшей из всех, что когда-либо приходили ей в голову, но ей хотелось встряхнуть его, чтобы хоть как-то отомстить. А еще было любопытно, что получится. Если заклинатели Ахимсы могут проводить эксперименты над императором Ночи, наверняка на это способна и его жена.

И все же…

– Лучше я пойду первой, – заявила она.

Аларик нахмурился сильнее, и губы его скривились.

– Таласин, если с тобой что-то случится…

Ее ладонь легла на бок зверя.

Спорить, конечно, не о чем: драконы воняют. Воняют тем, что едят – рыбой и моллюсками, ворванью и падалью, с острыми нотками гниющих водорослей и мускусом горящих полей. Вблизи вонь была так сильна, что Таласин непременно вывернуло бы, если бы не ощущение этого гигантского тела под рукой…

Твердая оранжевая чешуя была удивительно гладкой на ощупь, если не считать гребня посередине каждой пластины да треугольных швов в тех местах, где чешуйки накладывались друг на друга. Жар, исходящий от дракона, был почти невыносим; доля секунды, требующаяся человеку, чтобы отдернуть пальцы от кипящей кастрюли, растягивалась тут в бесконечность. Сонный дракон словно привалился к ладони Таласин, шкура его колебалась с каждым мерным вздохом. Эфир тек из его тела, вливаясь в нее, потом возвращался обратно пульсирующим бесконечным приливом магии. Огонь, дарующий свет; свет, разжигающий пожар.

Свободной рукой Таласин молча потянула запястье Аларика к дракону. Его ладонь легла на чешуйчатый бок рептилии рядом с ее ладонью, их пальцы коснулись друг друга. И эфир потек в обе стороны. Тени под солнцем, лава, бушующая в недрах земли…

Все взаимосвязано. Их сердца и сердце левиафана бились в унисон с волнами. Свет вечного лета, дрожащий в уголках губ Аларика, плеснул в глаза Таласин.

Дракон всхрапнул, протяжно и глухо, подергивая усиками на морде.

Таласин рассмеялась. Взгляд Аларика потеплел.

– Он храпит почти так же громко, как ты, – заявил он.

– Как ты смеешь, я не храплю…

– Ага, скажи это моим бессонным ночам.

Голос его был так сух, что она опять засмеялась. И вновь робкая надежда заворочалась под солнцем, радуясь тому единственному отличию, в котором Таласин была уверена. Аларик не его отец.

Муж протянул руку, стряхнув с ее плеча песчинки. Таласин притворно отмахнулась, но пальцы ее остались на его руке. Она окинула взглядом берег, задержавшись на отступивших Элагби с Севраимом.

Элагби смотрел на нее с Алариком. И выглядел он… обеспокоенным.