***

Записывала я последние строки в октябре месяце 1979, и вот, записав, сделала перерыв, так как сердце не выдерживало продолжать. Всё время у меня в голове были мысли, на чем я остановилась в своей 21-й записи, и так вот сегодня вечером 16 декабря так на душе тяжело, и вечер тянется не радостно. По радио передают симфонию Чайковского (правда, я в музыке не разбираюсь, но многих композиторов люблю слушать). И вот, думаю, буду сегодня продолжать свою запись – печаль, горькую печаль матери. Боже мой, как тяжело записывать слезно-горькое пережитое…

Да, ждали мы родного сынка, ждали всем сердцем. С его санатория в Ялте, мы сначала получили письмо, что приедет к 15 янв. 1966 г., и потом письмо и открытка, что приболел и ему продлили пребывание в санатории на неделю, и что приедет 22 янв. Ещё к 15 янв. приехали из Новошахтинска наша бывшая техслужащая школы, это та, что ещё жила в хуторе Бородиновке, и у нас в стан. Каменской, а теперь она с дочерью жила на руднике, а мы же уехали в Лабинск. И вот она уже престарелая, почти слепая, но так любящая всех наших детей Володю, Федю и Шурочку, узнав, что Федя приедет, приехала с внучкой к 15 января и так жила, дожидая Федю до 22 янв. Вот ночь 21 янв. Я уже все приготовила, чем угостить гостя, его любимое. Теперь 22 янв., нет и нет с утра, как долго тянутся часы и минуты. Погода в то время была пасмурная, часто шли дожди, солнышко уже около 2^х месяцев нас не радовало. Помню, как сейчас, мой муж, ну уж, как все его называли, дедушка, пошел из квартиры в сарайчик. Я всё уже приготовила на стол, и с Ксенией все разговаривали о приезде Феденьки. Глянула я в окно: смотрю, около сарайчика дедушка с кем-то здоровается и целуется, и их там 3 мужчины. Выбегаю на крылечко. А они двигаются к квартире. Это Федя, дедушка и ещё какой-то мужчина. А Федю я и узнаю, и не узнаю. Я же его больше видела, даже при тяжелых его переживаниях, более веселым и жизнерадостным (ох, как он, бедняжка, все свои душевные, семейные и др. невзгоды скрывал глубоко в сердце). И улыбка будто его, и слова, но вот лицо временами не его, какое-то серое, затуманенное.

Нет, подробности этой последней встречи я никогда, никогда не забуду, ну а описывать не хватает сил. Вкратце опишу. Пришла Шурочка с Сашей[209], забрали всех нас к себе. Федя принял у Шуры ванну. Собрались за стол родственники. Федя сидит среди мужчин на другом краю стола, а я напротив, и сижу, и всё наблюдаю за Федей. Перед ним любимые его кушания, если бы был он здоров, то он с каким бы аппетитом все покушал бы, да еще бы с шутками и прибаутками похвалил, а то протянет руку и назад, видно, знает, что этого ему кушать нельзя, и так всё время застолья. После застолья, пошел в спальню к Шуре, лег на их кровать и стал там с Шурой и Сашей разговаривать. И помню, как он сказал: «Как я рад, что я здесь у вас, вроде как дома. И кровать такая же, и такой же ковер над кроватью». Я проводила Ксению с внучкой, за ней приехала из Новошахтинска дочь Маруся, которую Федя ещё видел, какой она была первоклассницей на руднике, и как он её опекал, проверял, в каком виде идет в школу и как выполнена домашняя работа. Она всегда перед школой заходила к Феде. А он тогда учился в 10^м классе. Проводив их, я опять вернулась к Шурочке, а на дворе дождь льет, как ранней осенью или весной, а был же январь 23^е число. Пробыли мы допоздна у Ивановых, а потом меня и Федю Шура с Сашей проводили к нам, а дедушка остался ночевать у Шуры. Когда мы остались одни, Шура с Сашей ушли, то долго, долго мы на кровати, Федя к стеночке, а я с краю, не раздеваясь, разговаривали. Потом он искал среди дедушкиных лекарств себе принять какое-то лекарство. А у него временами, как он говорил, что в грудной клетке ближе к сердцу, будто как щеткой скребет. Так он беспокойно себя чувствовал и только перед утром заснул. Я же, не смыкая глаз, всё прислушивалась к его сну. Проснулась, вернее, поднялась, почистила плиту, затопила углем, всё поубирала и пошла за дедушкой к Шуре, им же на работу, и повстречала дедушку. Шура уже провожала дедушку.