Горькая запись

Да, описать пережитых радостных часов, услыхав о победе, нельзя, это надо только пережить, и все все сердцем понять. Проходила я до почти до самого вечера. У нас в школе, как раз над нашим подвалом, собрались учителя и директор школы и, не знаю, что они там делали, только до поздней ночи был шум гам над нашими головами. Я туда не пошла, так как хотелось побыть одним и горько-радостно обдумывать за своих родных сыновей. Шурочка училась в Вознесенске в молтехникуме, и эту радость Победы встретили там.

Настали дни ожидания и, конечно, больше люди надеялись на скорую встречу со своими родными фронтовиками. Вот какое было тяжелое переживание, ясно, семьи жены и трех дочерей, хорошо нам знакомого мужа одной учительницы Ив. Ал. Фунникова, которого мы с мужем провожали на фронт, уж не помню, в каком году. Вот эта учительница тоже была в кругу всех учителей в день победы, и, как все, радовалась и надеялась, что вот-вот скоро придет такой прекрасный муж и семьянин, отец детей. И вот пришел с фронта его товарищ в первую очередь после окончания войны и принес такую страшную весть этой семье. Это было, хорошо не помню, числа 11—12 мая, когда они там на военной дороге переезжали на лошадях где-то по шоссе, и вдруг услышали шум приближающегося самолета. Они спешились, и с лошадьми попрыгали в канаву. И вот лошадь Ив. Алексеевича как-то выдернула голову, а он ее стал прятать в канаву, и вот брошен снаряд, и попадает в высунувшуюся голову Фунникова, и он, тяжело ранен, скончался. Да, эту горькую весть, да ещё так нелепо услышать уже, можно сказать, в мирной обстановке, перенести, пережить, не знаю, как только женское сердце, сердце матери могло и перенести.

Война закончилась в мае месяце, мы ещё жили в подвале. Я несколько раз ходила в коммунхоз узнать, что там слышно о квартире, я подала одно заявление, узнаю, говорят, затерялось, я пишу другое с просьбой о квартире коммунальной, прихожу во второй раз, тоже искали, искали, и не нашли моего заявления. Я пишу 3^е заявление, и вот прихожу уже 3^й раз. Человек, который ведал этими делами о квартирах, стал искать моё заявление уже 3^е и опять не находит. Я ему задаю вопрос, куда же оно могло затеряться, а он мне отвечает, а кто его знает, возможно, в уборную[207] схватили. Да, ответ прямо фашистский, это матери 2^х воинов сыновей, учительнице, которая честно и правдиво и с любовью отдавала все свои силы на обучение и воспитание чужих детей, и которая была для всех этих детей не только учительницей, но для многих ближе, чем родные матеря. Так меня возмутил такой ответ, я направилась прямо к зав. коммунального отдела. Захожу к нему, а он меня останавливает у двери с предупреждением, что он занят. Да, он сидел ещё с каким-то человеком и со смехом о чем-то разговаривали. Ну я не вышла, а остановилась у двери и жду. Они, не обращая [внимания] на какую-то полунищую тетку, продолжают разговор со смехом. Я постояла, постояла, да и стала приближаться к столу, за которым сидел этот бюрократ зав. Он опять меня останавливает выкриком, что, мол, я не вижу что-ли, что он занят. Ну уж тогда мои нервы не выдержали, и я подошла близко к столу, ударила кулаком по столу, так, что чернильница подпрыгнула, и сказала, что плохой он заведующий, не умеет воспитывать своих людей, и вот, приходится выслушивать такие ответы от его подчиненных. Сразу он стал меня успокаивать и сказал, что все сейчас же мы разберем. По выходе из его кабинета мне пришлось проходить через комнату, где сидело несколько человек работников коммунхоза. И мне на глаза попались люди, если можно их так назвать, те, которые, как мне рассказывали, при оккупации, при немцах были подхалимами и почти предателями, спасая свою шкуру перед немцами. Когда я увидела 2^х или 3х человек, то я громко сказала, да здесь, ясное дело, можно на всякие ответы наскочить, ведь здесь же собран букет фашистских гитлеровских прихвостней.

И вот прошло дней 4—5. Меня вызывает ЗавГорОно Теребунсков к себе и сообщает, что освобождается одна учительская квартира с 2^мя комнатами, и что я могу её занять. Эта семья раненого учителя с женой, тоже учительницей, и 2^мя детьми мальчиками школьниками, уже стали собираться, укладывать свои вещи, должны были выехать из Лабинска, в Ставрополь к отцу этого учителя, что занимал квартиру. Я пришла к ним и попросила у них разрешения переселиться в квартиру ещё при них, чтобы прожить, вернее, переночевать 2 ночи, так как квартиру нужно было брать с бою, а то и не увидишь. И вот мы с мужем перетащили кровать и в уголке переночевали 2 ночи, а у мужа что-то болела нога, был нарыв, и он не двигался, больше лежал. А я, имея огород, по целым дням проводила там. Квартира была в жутком виде, и вот, когда съехали жильцы, я принялась приводить в порядок, как говорится, в жилое, годное для жизни помещение. Нужно сказать, что учительница старших классов была большой руки неряха и во все пребывание мужа на фронте, видно, редко когда и подметала в квартире. Когда приехал раненый в ногу её муж, то он, несмотря на свое ранение, кое-как сам побелил эту квартиру. Об этом мне всё рассказали соседи. И вот, когда пошло 3 дня, как я чуть-чуть разгрузила квартиру от мусора и запущенной грязи, ушла на огород, а муж с больной ногой был в квартире, приходят с поселкового Совета какие-то люди, и стали спрашивать у мужа, на каком основании была занята эта квартира. Он сказал, что это жене разрешили занять из РайОно ЗавРайОно. На него накричали и пообещали нас выкинуть на улицу. Вот, когда я пришла вечером из огорода, мне муж все рассказал утром. Я пошла в Пос. Совет к председателю и рассказала всё, как было с получением этой квартиры. Ну, он мне сказал, чтобы я через день пришла на какое-то заседание Пос. Совета, а сейчас подала ему заявление. И что Пос. Совет должен утвердить или, вернее, разрешить занять квартиру, мол, это требует такой порядок. И вот я вечером через день пошла на это заседание. Рассказала о себе, о своей работе, о семье и детях сыновьях. Причем старшего, Владимира Петровича, все очень хорошо знали, и когда они меня выслушали, то очень вежливо сказали, чтобы жили мы с мужем спокойно, и дожидали скорого возвращения с Победой своих воинов. Так мы в коммунальную квартиру в Лабинске перешли 15 июня 1945 г. и прожили в ней до 11 марта 1964 года, а потом поменяли эту квартиру на Таганрогские 2 комнаты в бараке. В Лабинске в этой квартире мы прожили 19 лет. И сколько было пережито за это время в этой квартире.

В 1945 г., когда окончилась война, то невестка младшего сына Федора переехала к нам с 2^мя детьми мальчиками – старшим Вячеславом, которому было 4 годика, и грудным 2^х мес. или 1½ мес. Сереженькой. И стали мы ждать возвращения, мы с мужем – сына, а невестка – мужа и отца этих малышей. Дочь Шура заканчивала техникум и уже получила назначение в г. Таганрог на молзавод. Вот приехал Федя, радостная была встреча. Семья у него нормально жила. Пожил сын в Лабинске недолго, потом ему по службе нужно было ехать в г. Краснодар, а семья жила с нами. Окончила Шура техникум, и тоже жила дома с нами. Володя пишет письма, что вот, скоро и он вернется домой. Да, ему бедняге было возвращаться в Лабинск, если бы не мы родители там не жили, то он и не приехал бы в Лабинск – ведь у него семьи уже не было. А он защищал Родину, семью, и вот какой конец. Ну приехал, встреча была очень-очень радостной, ведь мы, родители очень и очень всё понимали и, возможно, даже больше, чем он, пережили все, что произошло в его отсутствие с его семьей. Невестка жила и очень хотела скорее попасть к мужу и жить своей семьей. Характерец у нее был бешеный. А сын Федя себе кое-как нашел в Краснодаре угол, а для семьи ничего не получалось. Здесь, живя у нас в очень не плохих условиях, можно было бы перезимовать, а там и, возможно, и устроились [бы]. Боже мой, что она только вытворяла, что вот [он] её не забирает в Краснодар. Наконец какую-то сырую холодную квартиру нашел, приехал за ними. У нас же и детям, и ей было очень хорошее житье и в тепле, и в чистоте, и не голодная. Но с её характером всё было не так. И вот поехали. Малышу было 3 мес., проводили их на вокзал, а когда я клала закутанного Сереженьку в вагоне на лавку, у меня сердце сжималось, предчувствуя, что этого крошку я вижу последний раз. Да, в пути его простудила лютая мать, приехали в сырую холодную квартиру, ребенок заболел воспалением легких, и сын Федя, и второй внучек. Но они кое-как перенесли болезнь, а Сереженька скончался. Долго не было от сына письма, и только месяца через 2 он описал о своей болезни и о смерти крошки, которого они там в Краснодаре и похоронили. А останься в Лабинске, был бы и ребенок жив, и не болели бы старшие.

Не помню уже, в каком году, ну в скорости сына Федю перевели служить в Майкоп, где у них родилась дочь Наташа. Мы живем в Лабинске, работаем. Шурочка поступила в Таганроге на завод. Приехал сын Владимир и живет с нами, так как уж семьи его нет. Он вроде как свободный – холостой человек. Переживал он очень, да и как не переживать. Сделать так с человеком, который честно защищал Родину. Многие Лабинские женщины не прочь были заиметь в мужья Владимира Петровича. Были такие, что приглашали мамаши, чтобы засватать засидевшихся дочек. Эти приглашения в большинстве заканчивались пьяным угощением. Ведь с пьяной головы скорее можно сделать всякую глупость. Опять у нас с мужем переживание. Но вот наша знакомая приглашает нас и Владимира Петровича встретить у нее Новый год. Наверное, 1946-й, и там пригласила к себе врача, женщину, с которой она как акушерка вместе работала в Роддоме.

Ну сын познакомился, и вскоре они сошлись и стали жить вместе, у нее была девочка такого же возраста, как и у сына первая дочь. Не буду описывать семейную жизнь сына со 2^й женой-врачом. Она была прекрасным человеком, любила и мужа. Но у нее были родичи, сестры лентяйки, и родители все тоже старались с дочери врача тянуть без конца. Она, их эта дочь, одна изо всех получила образование, была очень хорошим врачом. И вот они все, её родичи, находили нужным с нее всё тянуть и садиться ей на шею. О том, что, вот, она вышла замуж, они выявляли недовольство ещё больше потому, что они были какой то секты веры – субботники[208], а её муж, т.е. сын наш, был православный. Многое нужно было бы описать скверного в его жизни с женой. Но как бы там ни было, он всё терпел, а потом не вытерпел, оставил жену и ушел к нам. Прожил он у нас, стариков, 9 мес. Как раз срок, когда должен был родиться ребенок у жены. Он, видно, поставил ей условие, что тогда вернется, если будут жить, [то] только своей семьей, без сестриц и других родычей. Вернулся он к семье, родился сын, тоже назвали Владимиром, и так прожили после этого 3 года. Всего же прожили 6 лет. И вот в эти последние 3 года жена часто стала болеть, а потом совершенно слегла и, оказывается, у нее была злокачественная опухоль. Сын везет её в Москву, там помещает на лечение в клинику, живет там в Москве 2 мес. Здоровье не улучшается, была назначена операция и 15 января на операционном столе она скончалась, так как в одной почке был камень, а в другой рак. Остался сиротка сынишка 3^х лет. Пишу эти строки очень и очень сокращенно, так как подробности, они будут много помниться до самой могилы, но переживания были сверхчеловеческие, как и ему, так и нам родителям.

Прошел короткий срок, и сын женится уже в 3^й раз на учительнице, девушке с разницей в летах 11—12 лет. Много делали родычи умершей жены неприятностей сыну. Сбили с толку девочку, дочь умершей жены, которую сын любил, как родную. И когда он женился в 3^й раз, то тетки и деды со скандалом забрали девочку в станицу, она там и приболела, и условия для жизни и учебы были плохие, а была она старших классе 9^м или 10^м, не помню. Девочка там познакомилась с хлопцем, который её обманул, оставил беременной, сам уехал. Так, что она не окончила 10^й класс, из станицы от дедов уехала в Лабинск, где жили её тетки, и которые свою племянницу не приютили, ей пришлось перенести много бед и лишений. Как я её ещё раньше уговаривала, чтобы она не слушала своих теток и спокойно училась после смерти матери, но её сбили, девочку, и она, после возмужав уже, раскаивалась. Все вот эти переживания в семье сына ярко отразились и на его поведении, да и мы с мужем очень очень страдали и переживали всю эту трагедию. Сын стал выпивать и всё больше и больше втягивался в это мерзкое дело. Нужно сказать, что он был неплохим человеком, но вот эти все переживания и скверные друзья много губили его спокойную семейную жизнь. Нужно сказать, что 3^я его жена была женщиной энергичной и, несмотря на её молодость, она сумела воспитать пасынка и своих 2^х детей, а также старалась, конечно, с большими переживаниями, влиять на своего мужа, чтобы сохранить для детей отца, да вообще, он был человек и хорошо образован, и отдавался своей работе честно и добросовестно, но вот всё же частые срывы по выпивке мучительны были и для его семьи, а уж для нас, стариков, просто смерти подобные.

Я работала в школе до 1951 г. Как-то был период сокращения учителей, и мое такое нервное переживание привело к тому, что я с болью в сердце подала добровольно заявление об уходе, когда как раз мне нужно было выходить на пенсию. Расставшись со школой, для меня было очень тяжело жить пенсионеркой, ведь я так люблю детей, работа в школе для меня была никогда не в тягость, а то вдруг остаться, вроде, совершенно ненужным человеком. Только и было у меня радости, это когда внуки, мальчики дочери, жили у нас в Лабинске, которых дочь и зять оставляли у нас с малых лет, а потом даже они, и старший Женя, и младший Сашик, учились в 1^м и 2^м классах у нас в Лабинске и, живя у нас, дедушки и бабушки, доставляли большую радость и утешение. Летом приезжал и младший сын Федя с семьей к нам летом во время отпуска. Этот приезд нам приносил большую радость. Когда сын Федя работал в Майкопе, и когда у них родилась дочь Наташа, то дедушка поехал к ним, чтобы похозяйствовать, пока невестка была в роддоме. Я же не могла приехать, так как еще работала в школе. Жизнь в Майкопе дедушке благодаря поведению невестки была мучительная, и он при первой же возможности оттуда уехал. Было в нашей Лабинской жизни много много плохого в смысле пережитого, были и радостные дни жизни. Но, живя в Лабинске, мы всё время трудились, я имела немного частных уроков, весной, летом и осенью мы были всегда заняты обработкой огородов, которые нам давали по 8—10 соток за 10—12 км. от Лабинска. Приезжали летом дочь с зятем и детьми, но это на короткий срок во время их отпусков.

Было бы, конечно, жить в Лабинске вполне возможно, так как материально мы не нуждались, ведь у нас жизненные запросы были очень скромные. Но нас с мужем, а особенно меня, нервировали слухи от людей, да иногда и личные переживания при виде того, как у сына не складывалась жизнь, благодаря его частой выпивке, вернее, не частой, но с друзьями при каких-то непременных выпивках. В семье были нелады, что меня особенно нервировало, и мне хотелось бы куда скрыться из Лабинска, чтобы не терзать себя при виде переживаний в семье сына. И только нас держало, это внук от второй жены сына. И вот когда он уже заканчивал 7^й класс, посоветовавшись с дочерью и зятем, что можно поменять квартиру в Таганроге и туда переехать, а когда внук окончит 8^й класс, чтобы из Лабинска переехал к нам в Таганрог, жил у нас с дедушкой и поступил учиться в какой там ему понравится техникум.

И вот мы прожив в Лабинске с 1938 г. по 1964 с помощью для обмена квартиры, дочери, переезжаем в Таганрог в 1964 году. 4 года прожили в бараке. Это так называемые дома одноэтажные, в коридоре 4 квартиры по 1 и 2 комнаты. Мы поменяли на 2^х комнатную. Первое время я очень тяжело забывала Лабинскую квартиру, ведь у нас там в Лабинске был прекрасный двор-цветник, а здесь такой мусор, грязь кругом, никаких условий, а особенно для больного мужа. Но я старалась все это перетерпеть, старалась, чтобы жизнь наладить, и когда приехал внук из Лабинска и выдержал отлично экзамен в судо-механический техникум, тут я шла на всё, со многим смирилась, и старалась только создавать хорошие условия как для мужа, но особенно для внука. Мы так были рады с дедушкой, что он будет 4 года жить у нас и что мы, старики, будем радоваться, что он с нами. Нужно ещё сказать, что внук был мальчик очень скромный, учился в техникуме прекрасно, интересовался музыкой, фото, спортом, и к нам, старикам, был внимателен, ласков. Одним словом, жизнь нас радовала. Одно только нас с дедушкой огорчало, что сын Федя, который с семьей жил в Белоруссии, к нам летом не приезжал, всё как-то у них складывалось, что невестка с девочками приезжала и в 1964 и в 1965 годах. И вот в конце 1965 г. в декабре месяце мы получили от сына, покойного Феди, письмо, что он обязательно приедет к нам в 1966 году в январе месяце. Он был в санатории в Ялте, и вот после санатория, на короткий срок обещал в обязательном порядке приехать к нам в Таганрог, проведать нас, стариков. Если бы кто знал, как мы ждали этой дорогой встречи, как я высчитывала часы и минуты, дожидаясь его приезда.