Лабинск 1943-44-45 года
Вот мы опять в Лабинске. Первое время не ладилось с квартирой. Пришлось найти, хотя и не по средствам, уголок. Жизнь очень трудная, нужно было, прежде всего, заплатить за квартиру 200 р., а у меня еще не расплаченого долга руб. 600, оно что я брала у людей, когда ехала в Москву. Да и у меня не сразу была работа в школе. Мой муж только и знал, что ходил в лес, нужно сказать, что лес за мостом в Лабинске был большой до прихода фашистов, а когда они похозяйничали, то весь его вырубили и только были одни пни. Нужно было ему, бедняге, много потрудиться, чтобы принести необходимую вязанку выкопанных им сухих пней и вообще всякого сушняка. Потом он поступил опять временно счетоводом в школу №5. Дочь работала на телефоне при Лабинской почте. Очень часто идет на ночное дежурство и не имеет возможности взять с собой покушать хотя бы какой-нибудь кукурузной пышечки. А дороговизна со съестными продуктами непосильная. Уж как-то не помню хорошо, когда, но, видно, на другой год нашей жизни в Лабинске муж поступает сторожем на учительские огороды. Нам, учителям, давали участки земли под огороды в размере 10 соток недалеко на этот раз от станицы. Там был довольно большой участок под огородами. В основном сажали кукурузу, картофель, подсолнухи, ну, помидоры и др. овощи. Построили ему там балаган, и он должен был и день, и ночь там охранять. Когда еще были всходы, когда еще не было плодов, то охрана была не так тяжелая, но когда уже стали появляться плоды, то было всей нашей семье трудно. И я ходила в свободное время помогать, и дочь очень часто после ночного дежурства бежит туда к папе на огород. Кругом бродили некоторые и голодные люди, а некоторые просто привыкшие к чужому, и нужно было смотреть и смотреть, ведь и для каждого учителя в то время был дорог каждый чуть созревший помидор или молодой картофель, уж я не говорю о кочанах кукурузы. А охрана была только, как говорится, в виду[201]. Особенно всегда мы тревожно проводили ночь, так как, ну какая там охрана, а воры пользовались ночной темнотой. Оплата была после сбора урожая, я уж хорошо не помню, сколько-то кочанов кукурузы и сколько-то штук картофеля и по 50 коп. деньгами. Да, всё это после сбора урожая, а пока вырастили, да пока собрали люди урожай со своих огородов, ведь нужно было питаться. Питались уж как-нибудь, лишь бы живы были. Хозяин за квартиру никаких поблажек нам не делал, и в срок должны были уплатить. Вот моя зарплата шла на уплату квартиры, ещё у меня были уроки с отстающими детьми, но этот заработок у меня был очень небольшой, так как я вообще всегда и везде учитывала, что как это трудно родителям выделять еще оплату учителю за своих неуспевающих детей, а если бы мне пришлось это испытать. На хлеб выдавали нам карточки, но я уже не помню, сколько нам давали. Мужу почему-то карточки не давали. Больше мы питались заработанным картофелем. А откуда только брался аппетит. Мы не ели, а пожирали этот навареный картофель, да к тому же еще очень и очень дорогая, уж я не помню, какая была цена, соль.
Кажется, в 1944 году дочь поступила в Вознесенский молочный техникум на 2й курс, так как она окончила 10 лет, то принимали на 2й курс, выдержала она там приемные экзамены и стала учиться, и там при техникуме жить в общежитии. Как они, бедные эти студенты, учились, как они переносили все беды и голод, учась в техникуме, просто сейчас и не представляю. Комнаты общежития не отапливались, они ходили в степь и собирали или с подсолнуха будылья[202] или с кукурузы коренья, и вот понемногу в приспособленных железных печках иногда протапливали. В столовой тоже было очень холодно, а из дома была очень и очень скудная помощь. Только девочки из ближайших станиц ещё из дома получали кое-какое пищевое подкрепление, а то больше учились и холодали, и порядочно голодали. Нам с мужем тоже жилось ой как худо. Особенно меня мучила плата за хату, ведь 200 р. А ещё как нам жилось в этой частной хате. Было у нас 6 шт. кур, то хозяин не велел их держать, или чтобы держали на привязи. А они курочки, несли яички, и это такое было для нас подспорье. И вот за хатой была небольшая полоска земли, где мы их одно время держали на привязи, а на ночь забирали в сени в хату. Хозяин был кулацкого элемента. Во дворе у него стоял хороший домик в 4 или 5 комнат. Здесь же стояло больше десятка пчелиных ульев, в саду выкармливали огромных кабанов. Хозяйка была забитая скромная женщина, которая не могла перечить своему главе ни в чем. Было у них 2ое детей. Старшая училась в 7м классе, а младший учился у меня в классе. Дети были очень неспособные, избалованные и ленивые, особенно мальчик. Сколько я на него тратила времени, пока он приготовит уроки и всё это было, как вроде мы обязаны, никакой скидки.
Вот ещё помню из этой жизни такое отношение хама симулянта хозяина. Он учитывал, что когда из хутора приезжали редко знакомые женщины, то они у нас ночевали, так он учитывал, сколько их, и сколько раз они ходили в уборную. И только можно было ходить всем нам вот по этой тропинке, что вела от нашей хаты к уборной. Вот однажды он мне говорит, Арсентьевна, нужно сортир чистить, а то и вы же ходите, да и к вам приходят чужие, тоже ходят. Я ему отвечаю, что если надо, то нанимайте, ассенизатора и сколько нам с нас полагается, заплатим. Нет, он говорит, так дело не будет. Будем чистить сами, что же я ещё должен платить за г…[203]? И вот приделывает к длинной палке небольшое старое ведро. Получается что-то в виде черпака. Отрывает доски, дает мне в руки этот черпак и говорит, чтобы я черпала, а он по своему огороду и тут же саду понаделал небольших канавок, и вот чтобы я черпала, и по канавкам понемногу разливала, это он удобрял огородную землю. Что же делать, стала я черпать и разносить, поливать. И вот мне так противно, просто нутро не могло вынести, не вонь, нет, вонь на меня, возможно, и не действовала, а вот белые черви, которые там кишели, кишели, я просто не могла их переносить. И вот кое-как дочерпала и чуть ли не ползком дошла до своей хаты и свалилась, почти без сознания. Да, а позже, когда я стала ближе приглядываться к поведению этого хама, то ещё и поняла, что он и симулянт. На вид он был здоровый, большой, красивый мужчина, но что-то он немного прихрамывал на одну ногу. Хозяйка мне раза два говорила, что у Миши болит нога, а теперь, мол, война, не до него, лечат раненных, а только его требуют на комиссию врачебную. А нога все не заживает, у него там какая-то ранка. И вот только вижу, что когда я узнавала, что ему через день комиссия, он выходит, садится около своего дома, кладет на лавочку свою ногу и что-то там с ней возится. Но мне не до него было, а можно было бы проследить, и как, и почему все его поведение. Так я видела мельком 2 раза. Пойдет на комиссию, его опять ещё освобождают. Но вот как-то пришел с комиссии, и слёзы у хозяйки. Мишу забирают в Армавир на трудовой фронт. Дней через десять после его отъезда, хозяйка колет кабана, набирает кг. на 15—20 боченок меда, нанимает подводчика и куда-то отправляет это всё добро. Дней через 5 наш хозяин, как ясное солнышко, опять дома и продолжает ходить на комиссию. Чем всё дело кончилось, вернее, не знаю, когда, ему всё же отрезали ногу, но он не унывает, ведь его лукавая голова цела.
Нам уже стало совершенно невмоготу[204] оплачивать за квартиру 200р., и я попросила у своего директора школы (тогда был Ив. Ан. Козеев), чтобы он разрешил мне занять в подвальном помещении заброшенную комнату. Ясно, комната для жилья не годилась, так как была завалена хламом, полов почти не было, а так были забиты то железками, то старыми досками, сырость, уж, ясное дело, так как в этой комнате не было печи. Директор, когда услыхал мою просьбу, то просто ушам не поверил, что я прошу его о такой нежилой яме. Он мне говорит, что вы, Таисия Арсентьевна, придумали, а как вот приедут хлопцы ваши сыны с войны, да они меня, как фашиста, разгромят. Но я говорю, как хотите, Ив. Ан., а мы под вечер перенесем своё барахло во двор школы и будем ремонтировать подвал и поселяться в нем. Как он меня ни убеждал, как ни уговаривал, но ведь денег-то платить нам нечем, и нас хозяин выбросит на улицу. Говорит, умываю руки, вы сами самовольно вселились. Я после уроков в школе не пошла домой на квартиру, а стали вместе с мужем вычищать весь хлам из подвальной комнаты. На полы мы особенно не обращали внимания, а стены я подмазала и побелила, стены и потолок, хорошо, что низкий был потолок, а окошечки такие маленькие, что, когда идет человек, то только видны ступни человеческие. Вечером взяли в школе у технички тачку, и, что на тачке, что на руках переселили своё имущество на новую бесплатную жилплощадь. Поселились, вроде, в комнатке было чистенько и уютно, а на окошечки я поставила комнатные цветочки, которыми я очень люблю заниматься. Всё было не плохо, только нас стали обижать крысы, стали нахально проникать во все места и тащить у нас и овощи, и какое там на поджарку достанешь сало. Поставили мы ближе к зиме чугунную печь. Трубу провели в наружную стену. Эту печь притащила мне одна родительница, Раи Калашниковой мама. Топку для этой печи муж добывал в лесу. Приносил сухие коренья, выбивал сухие пни. И мы, как говорится, зажили. Это шел 1944й военный год. Дочь училась в техникуме в ст. Вознесенской, сыновья на фронте, а невестка осталась жить в Вознесенской станице, там она сняла себе квартиру и жила с маленьким сыном, и приехала к ней жить мать.
Да вот пишу, всё идет как по маслу, а сколько было пережито и перестрадано. Очень часто под воскресенье или дочь приходила из Вознесенской за 25 км. к нам в Лабинск, и мы, чем только могли, снабжали с горем по-полам съестным, или я напеку кукурузных коржей, зеленых помидор, муку. Мешок через плечо и до восхода солнышка идешь, несёшь. На попутной машине не уехать, так как брали за этот путь 50—60 руб., так что это было не по карману, ну а ноги бесплатные. Вот идет к концу 1944й год. Мы живем в подвале. Я занимаюсь с классом, замещаю заболевших товарищей, веду группу с переростками. Бывали и частные занятия с отстающими, но этот заработок был у меня всегда самый минимальный, так как родители таких отстающих были материально очень стеснены. Муж поступил работать сторожем на молокозавод. Там он понемногу подкармливался. Его работа не утомляла физически, но морально он очень страдал, так как человек он был крайне честен, и ему было очень тяжело видеть, как его, стараясь что-нибудь пронести тайно с завода, старались его обмануть или подкормить, так как знали, что он был полуголоден. Так его сердце не выдержало, и он рассчитался с этим местом. Немного поработал в школе №30 счетоводом.
Теперь надо обязательно описать неожиданную встречу с моим фронтовиком, которого я как следует в 1941 году из Москвы и не могла проводить. Не скажу, почему он имел какой-то отпуск, или ещё какое там военное дело, но он за день до нового 1945го года появился неожиданно в Лабинске. Когда мы жили в подвале, мы завели себе небольшого поросеночка. И вот под вечер я собралась вынести корм поросенку, только поднялась на верхнюю ступеньку, как вижу, подходят два военных человека. Это был Федя, не помню, как только моё сердце и выдержало эту встречу, а другой был с ним солдатик, вестовой что ли, он был из станицы Владимирской, и тоже вместе с сыном приехал на очень короткий срок. Было у нас холодно в подвале, как раз мы договорились, что должен притти печник и как-то поправить нам плиту. И вот железную печь не топили, подготавливали к утру плиту. Федя лег спать в нашем сыром и холодном подвале. Я чем только могла, его укрыла, заняла теплое одеяло у[205] рядом живущей технической. Он должен был переночевать, а на утро должен был поехать в Вознесенскую для встречи с женой, сыном и тещей. Ночь мы, ясное дело, не спали, все говорили и говорили. На утро мне пришлось у технич. занять денег, и мы поехали в непокрытой машине в Вознесенскую. Федя ехал бесплатно, а с меня взял водитель машины 50 руб. Приехали в хату, где жила семья сына. Там было тоже темно, пол земляной, но теща была женщина очень хорошая, она наготовила там всякой пищи, и встретили нашего фронтовика хорошо. Невестка в то время в стан. Вознесенской работала лаборанткой в техникуме, где училась и наша дочь. Пробыли молодежь до 11 час. ночи, а новый 1945 г. пошли встречать в техникум. На другой день уже в 1945 году я уехала, вернее, полдороги шла пешком, так как и попутной машины не было, а какие ехали, то брали положенную у них цену 50 или 60 р., и уже осталось км 9—10 до Лабинска, какой-то смиловался надо мной, взял подвезти за 10 руб.
Вот я приехала домой. Попросила у директора нашей школы взять к себе в подвал деревцо елки из школы, так как уже все школьные елки отошли. Он мне разрешил. И вот в нашем подвале стоит нарядная новогодняя ёлка. Сын должен был на 1 денек из Вознесенска заехать к нам, и уже тогда опять на фронт. У меня денег очень мало. А всё так дорого, что просто я не знаю, как же мне пригостить моего фронтовика. Большое, большое спасибо моей соседке по подвалу нашей одной из технических нашей школы, забыла фамилию, а имя Мария, у нее был небольшой ребенок, старушка больная мать, а муж на фронте. Но она была, как тогда многие в её положении делали, покупала муку, тоже дорого, и пекла пышки и пирожки, и продавала на базаре. У нее были лишние деньги, и вот она мне тогдашними старыми деньгами заняла 800 рублей, да ещё спасибо моему другому сыну фронтовику, он был сержантом и служил в связи, был радистом, и получал не знаю, какую он там плату, но только нам он несколько раз присылал, правда, по небольшой сумме, кажется, 89 руб., но присылал нам, старикам[206]. И вот как раз получили мы эти деньги. Помню, купила я на базаре резаного гуся за 200 руб. Да всего, всего нужно было купить. А тут же знакомые узнали, что приехал Федя, все хотели повидаться, а нужно было обязательно эту встречу провести с чарочкой, уж как это заведено по русскому обычаю, ведь человек прибыл из пекла войны.
Да, немного сделаю это отступление, – мой первенец сын Владимир был учителем, был ЗавГорОно, был завучем. И вот, когда его призвали на фронт, он оставил дома жену комсомолку, и полуторагодовалую дочь. Жена его была материально неплохо обеспечена, она была единственной дочерью, и брат был у нее. Но родители были, как говорится, люди «расторопные и во время войны не терялись». Когда сын ушел на фронт, она, его жена, ушла из квартиры сына к своим родным. Во время оккупации, в то время, когда были фашисты в Лабинске, она жила у родителей. Школа не работала. Как она жила, и как себя вела, нам было совершенно неизвестно, так как мы в то время жили на хуторе станицы Вознесенской. Когда же немцы оставили Лабинск, в станицу приехал капитан нашей армии от революционного трибунала. Был он прислан, я не скажу, в качестве кого, но он, как говорится, судил и рядил – разбирал, как кто себя вел при фашистах во время оккупации. Этого председателя Революционного Трибунала родители нашей невестки пустили на квартиру, и особенно мать поощряла сближение вот этого гада со своей дочерью. Он был человек женатый. У него жена с 3мя детьми девочками жила в Белорусии в деревне, а он, судья, поведения гадких, можно прямо сказать, продажные твари в такую тяжелую годину своей Родины, продавались врагам. И вот она была техническим секретарем у этого гада. Она о многих, да ещё продажных учительницах Лабинска знала о их мерзком поведении при немцах, но поскольку судья был её любовник, он всё это, что казалось большим же преступлением, было всё обойдено и незамечено. Видно, уж очень секретарь ему была по душе, что он оставил жену в многострадальной Белоруссии с тремя детьми и стариками родными, после своих дел в Лабинске уехал в Белоруссию, но только не к жене и детям, а в Мозырь на должность председателя суда, и через самый короткий срок переехала к нему и наша дура. Девочка дочь оставалась у её родителей. И как сын наш из фронта ни писал прокурору Лабинской станицы, чтобы девочку дочь, до окончания войны, до его возможного возвращения, отдали нам старикам родителям отца. Но это был «глас вопиющего в пустыне» – родители Нинки-гадюки были люди богатые, изворотливые и, конечно, сумели подкупить прокурора, нам внучку не отдали, а через некоторое время её обманным образом отвезла бабка к матери в Белоруссию. И вот это был для нас такой удар, что я просто не знаю, как только мы с мужем и пережили всю эту горечь.
В 1945 году, когда война окончилась и когда сын вернулся к нам, к родителям в Лабинск, то уже своей семьи не было. Переживал он, ясное дело, это болезненно, и вот, чтобы, видно, залечить и затушить эту горечь, это всё испытание, он и стал по-немногу заливать вином. Девочка, его дочь и наша внучка, когда стали учиться в школе, приезжала с матерью к бабушке и деду. Дед вскоре умер, так как всё это на него тоже подействовало, его парализовало, и недолго он прожил. Когда внучка приезжала к бабушке, то мой муж дедушка, за ней ходил и её, внучку, отпускали по часам к нам. Иногда были у нее встречи с отцом. Нет, это так тяжело всё описывать, что просто не могу. Развел их суд, сын стал платить алименты, да тоже суд правый, гадина осталась безнаказанная, а человеку жизнь испортила, да ещё, когда он женился и заимел семью, то от его трудового заработка, нужно было урвать не малую сумму, для ни в чем не нуждающейся супруги, алименты, а семья мужа фронтовика, защищавшего Родину, должна была как-то устраивать свою жизнь, а о том, чтобы помочь родителям, уж и думать нельзя было – ведь он же не дойная корова, а человек с нервами, сердцем и совестью.
Жизнь у сына со второй женой, ясное дело, была не радостная. Прожили 6 лет, жена умирает, оставив на руках сына 3х лет. мальчика и свою старшую дочь от первого мужа. Болезнь жены, так его вся сложившаяся жизнь, а потом её лечение. 2 месяца сын лечил жену в Москве, где она всё же умерла и оставила детей. Не знаю, из чего у меня только сделано сердце, чтобы все это пережить, все это перенесть. Да, много было таких месяцев в жизни, что уж и не рад был этой земной жизни, но, видно, так нужно всё человеку пережить. И вот, вроде, и пережили. Не хочу и не могу, хотя многое, многое, горькое, больное помню, но зачем о нём писать. Кому оно нужно, а мне это только лишние бессонные ночи. И зачем это так организм построен, что у стариков память давно ушедших лет так ясна и памятна, что как-будто бы это вот было час тому назад.
Сделала я отступление в начатом описании приезда младшего сына в 1944 г. на неделю домой, это только потому, что нельзя умолчать о судьбе старшего сына-фронтовика. Когда его жена убежала со своим судьей любовником, дочь её, видно, 4х или 5 лет оставалась у родных. Об этом я, кажется, писала. И вот, когда младший сын из Вознесенской приехал на 2 дня в Лабинск, и когда я всеми правдами и неправдами собрала необходимое угощение и сыну, и его жене и теще, которая тоже с ними приехала к маленькому сыну 3х лет Славику, и когда они приехали, то мой муж, дедушка внучки Аллочки, сходил к своим сватьям и попросил, чтобы Аллочку отпустили к нам, так как приехал Федя. И вот они все собрались в нашем подвале крысином, но когда они, мои родные, были, то мне казалось, что мы живем в каких-то необыкновенных хоромах. Стояла украшенная елочка, детки наши, внук и внучка, около этой елки прыгают, играют, веселятся. Хотя и горько минутами было смотреть нам, старикам, на их веселье, но все же было и чуть-чуть радостно. Перебывало очень много, особенно знакомых учителей, которые хорошо знали старшего сына, ну и когда узнали, что на короткие дни приехал наш младший фронтовик, то у каждого человека было большое желание с ним повстречаться, да к тому же, у этих знакомых было премногих своих родных и близких на фронте.
Вот пришел и 1945 год. И при разговоре, и в письмах сыновья писали, что вот-вот разгромим фашистов и с Победой вернемся домой. Нам, конечно, старикам, было так приятно слышать о победе в недалеком будущем, но всё же родительские сердца были сжаты страхом и мучением за всех страдавших там на этой проклятой войне. Уехал сын, изредка получали письма и от него, и от старшего. Вот уж в этой записи опишу час и минуты известия, о какого радостного известия – окончилась война. В своем подвале мы улеглись спать. На дворе было тепло, и погода была ясная. Дочь в это время училась в техникуме в Вознесенске. Невестка тоже с матерью и сынишкой жила в Вознесенске. Час ночи, вдруг слышу по радио извещают эту и долгожданную весточку, и как-то ушам не верилось, что да, наступила радость для всего, всего народа нашей дорогой Родины, нашей многострадальной Родины. Я разбудила своего старика. И слушаем, и не верим услышанному. Где тут до сна. Прибежала рядом живущая с нами в подвале техничка Маруся, у нее муж тоже на фронте. Обнялись мы с ней, и плачем, и смеемся. И вот подевали поверх рубах наши летние пальтишки, покрылись и – на улицу. А на улице уже не поймешь, не то день, не то ночь. Везде шум, гомон, стреляют с каких-то ружей, пускают ракеты, встречные знакомые и незнакомые кидаются друг другу на шею, целуются и плачут, и смеются, и танцуют, одним словом, не описанная радость, радость и радость. Я пошла к своим сватам, хотя уже Нинки не было, но была Аллочка ещё у её родных, и вот надо же было сообщить, что вот вот скоро Аллочке увидеть своего родного папу. Войны уже нет. Но, видно, не суждено было отцу обнять свою первую доченьку. Ее же обманным путем бабуля с присланным от матери и любовника военным, который был представлен внучке как папа, увезли к сучке маме.