Как-то я не записала в свое время – это когда мы с сыном ездили в институт сдавать документы дочери и её подружек, то меня сын повел к мавзолею В. И. Ленина, оказывается, еще можно было взглянуть. Видела я Владимира Ильича лежащим в гробу мавзолея, но на меня как-то и грустно и с дрожью во всем организме, произвело все это видение, да при том же так это быстро, передвигались люди, и я только старалась смотреть на лицо Владимира Ильича, как уже нужно было куда-то выходить. Не помню, как я ступала по полу, только у входа увидела часовых солдатиков, и тут уж слезы мне заволокли всё, и Федя вывел меня наверх, немного опомнившись, мы с ним куда-то стали двигаться. Он мне, сын, говорил после, что хотел мне еще показать сельхозвыставку, но как от кого-то узнал, что выставка закрыта. Так я и не видела этой выставки в 1941 году. Документы так и остались в Фармацевтическом институте в Москве, и уж позже был сделан вызов, но уже институт был из Москвы эвакуирован в г. Баку.

Да 1941 год, первые числа августа, когда мы прибыли на Кубань в станицу Лабинскую. За сколько дней нашего переживания, мы нашего мальчика, малышика искупали, и он, бедняжка, просто повеселел и оживился. Ну ничего, жив, а где отец, ничего, ничего не знаем, и когда узнаем, даже и нельзя было и представить.

На другой день, как только мы приехали в Лабинск, я пошла в РайОНо, так как я же дала обещание, что поеду в хутор. И вот не знаю, как там сообщили на хутор, но только за мной прислали из хутора 2 подводы арб, запряженных быками. Боже мой, зачем две арбы, когда у меня столько было вещей, что могло бы и в одной небольшой телеге поместиться. Сложила я свой скарб и отправилась на новое место работы. С собой, конечно, я забрала невестку и малыша. Муж оставался еще на несколько дней в Лабинске, а вот про дочь не помню, уехала ли она по вызову в Баку без меня или при мне, не помню. Но только хорошо помню, что в хутор она со мной не ездила. Да, это переселение и назначение меня зав. шк. в хутор ст. Вознесенской было, как выселка меня из Лабинска, чего я совершенно не знала. А оказывается, это было со стороны Зав. РайОНО и директора школы №1 месть моему сыну, тогда работающему в 1-й школе завучем и открывшему какую-то фальшь в школе или РайОНо, но только они, эти начальнички, отыгрались на матери, а сын уехал на фронт в марте месяце 1942 года.

Наша жизнь в хуторе была не из легких. Нужно было многое пережить и перестрадать. Уж я не говорю о том, что первая тяжесть у меня, как и у миллионов матерей – война. 2 сына на фронте, дочь безо всяких средств уехала учиться в Баку, в фармацевтический институт, и что с ними всеми 3^мя, в то тягостное время было большим испытанием для меня и отца. Второе, я приехала на место снятого с заведывывания учителя Жданова, но его совершенно не уволили и не перевели из школы, а оставили рядовым учителем в этой же школе. Нужно сказать, что он в этой школе был завшколой несколько лет. Квартира его была при школе. Он имел большое хозяйство, одних ульев стояло в школьном саду до 40, а также масса всякой птицы, корова, и пользовался все годы своего заведывания урожаем довольно большого пришкольного сада. Вернее, весь урожай шел в его карман. А сад был так запущен, что просто было жаль до слез, как эти старушки яблони, груши и плодоносили. В школе было, уже не помню, сколько классов, но только нас со мной зав. шк. было 4 учителя, занимались в 2 смены. Школа была большая, светлые классные комнаты, и было кое-какое оборудование. В 1941 г. учебный год начался до прихода немцев, она благополучно работала. Я вела 4-й класс.

И третье, тоже не из малых переживаний меня с мужем, это наши отношения [с] приехавшей с нами невесткой. Муж поступил счетоводом в центральную школу станицы Вознесенской. Средств к существованию у нас не было, кроме, как у меня на шее висел тысячный долг, который я должна была уплатить людям, которые мне эти деньги доверили, когда я поехала в Москву. С зарплатой было очень туго, нам её задерживали, а потом, уже не помню, через сколько месяцев, Зав. РайОНО, очень непорядочная женщина, эвакуировалась из станицы и увезла всю зарплату учителей района. И вот было тяжело перебиваться, да еще на глазах у этого бывшего кулачка – зава. У них, как говорится, всего было сверх нормы, а мы, как нищие, должны были как-то питаться и жить. Не было в школе топлива на зиму, не отапливалось почти помещение школьное, а о топливе нашей квартиры и думать нечего было. Приходилось чуть не ежедневно ходить мужу в степь и там собирать коренья из-под кукурузы, а я по улицам рвала и собирала колючки, сушила их, и вот этим отапливались. Как-то единственный раз нам на квартиру подвезли с большими хлопотами ½ тонны семян из завода по выработке из душистых цветов и трав.

Но эта топка была капля в море. Теперь, когда только мы переехали, мы для ребенка, да изредка и для себя, брали молоко, за это молоко до получения зарплаты и мною и мужем платить было нечем, и приходилось к хозяевам, где мы брали молоко, ходить пропалывать огромные огороды, окапывать картошку. За свою работу, которую я выполняла после уроков в школе, до темна, а праздничные дни, когда школа не работала, я уходила с восходом солнца и возвращалась при заходе солнца, с краюшкой хлеба и мало-мальски сама накормленная. Работала я добросовестно, и хозяева были довольны работой учительши.

Но это было бы все ничего, пережила бы я спокойно, если бы невестка не создавала ад в квартире. Как она нас с мужем, даже никак не могу понять, за что, просто презирала и изводила. Ко мне очень часто приходили в школу неграмотные или малограмотные женщины, у которых были сыновья или мужья на фронте. Они приносили, чтобы я прочитала, фронтовые письма от родных воинов, и также я писала им ответные письма. И вот, как невестка, таким просто издевательским голосом, на вопрос приходящих женщин, дома ли заведующая, с насмешкой меня вызывала, причем, с такой насмешкой и ядовитостью повторяла: «Заведующая, ха заведующая, иди, вот тебя спрашивают». А был еще и такой случай, это вскорости, как только мы приехали в хутор. Малыш-внучек распеленутый лежал на кровати и стал плакать, ну, я, приговаривая словечки, хотела подойти к нему и его успокоить, как выскакивает невестка с другой комнаты, ногами затопала и кричит мне: «Не подходи к нему». Я просто остолбенела от такого окрика и вообще от обращения. Был и еще не лучший момент незаслуженного оскорбления. Она долго, месяца 1½ не получала от мужа, моего сына, письма из фронта. Как она бесилась, просто не знаю. Поехала в Лабинск, взяв с собой малыша, ему как раз исполнилось 3 месяцев, там она в Лабинске с мальчиком фотографировалась и, как она говорила, какую-то посылала посылку на фронт, которую он и не получал. Пробыла она дня 3—4 в Лабинске, возвратилась и, вроде, и хорошим настроением, так прошло дня 4. И вот, как раз в школе кончалась большая перемена, бежит девочка-почтальон и говорит мне, что, Таисия Арсентьевна, от дяди Феди тете Ане 3 или 4 письма с фронта. Ну, я ей говорю, наш, слава богу, отозвался, пусть читает тетя Аня, а мне, как и ни хотелось бы тоже послушать, как матери, но у меня начинался урок. Когда закончился урок, а еще должен быть 5^й и, как раз, помню, урок географии, я на маленькой перемене побежала на квартиру. Прибегаю, невестка уже письма, видно, перечитала и, подкачивая в колясочке сынишку, видно, пишет ответ. Я встала на пороге и спрашиваю: «Что же там в письме пишет Федя?». Она с таким насмешливым видом смотрит на меня и отвечает: «Да вот пишет, что Вашей дочери послал 200 руб».. Я только успела ответить, как он там, а за деньги, если у него есть возможность, спасибо ему, что не забыл сестру. Она мне не дала договорить и говорит: «Да вот он послал, а ты вот, мне в Лабинске говорили, что я будто бы, когда, уж и не знаю, говорила людям, чтобы она не разродилась». Я стою на пороге, слушаю её и про себя громко говорю: «Боже мой, когда же я это говорила, боже, даже в мыслях не было, хотя бы провалиться мне». Только это я сказала, она говорит: «Да и провалилась бы в тартарары». Не знаю, как я добрела до класса, как я вошла в класс. Слёзы я вытерла, когда бежала по двору, но, видно, у меня такой был страшный вид, что кое-кто из детей спросил, Таисия Арсентьевна, что, дядя Федя раненый или что с ним. Ну, я сказала, что нет, ничего, и вела урок с такой тяжестью на сердце, что просто и не могу и сейчас без слёз записывать всё это. За что? Почему? И вот до последнего времени, и, видно, до гробовой доски не могу понять её ненависти, её просто тиранства над нами, родителями, вроде как и родителей любимого мужа.

Видно, так нужно было всё испытать и пережить. Что бы там ни было, здесь в тылу, всё же, вроде, смерть была далеко, а они там, и родные, и все все молодые дети, сыновья нашей Родины, они ежесекундно подвергались самому страшному, а главное, молодое здоровье, еще не ведавшее жизни, должно быть на чеку, чтобы эту жизнь мгновенно [не] потерять. Уже не помню точно, но осенью вернулась из Баку моя дочь. Не могла она там в Баку продолжать учебу, на это нужны были средства, а она их ни от кого не могла получить. Она поступила в институт. Занятия в институте начинались вечером и кончались почти в 12 ч. ночи. Днем она поступила на швейную фабрику и шила для фронта обмундирование. Заработок, как она рассказывала, был руб. 50—55 в неделю, а питание, небольшая булочка стоила 45—50 руб. Конечно, этой булочкой, молодому, здоровому человеку не прожить. Да еще и опасно было возвращаться ночью из института. Как она ни старалась всё перетерпеть, но не могла выдержать, и пришлось ей покинуть институт. Приехала она домой, тоже не в роскошь и не в сытость. Поступила работать в центр станицы на телефон при почте. Были у нее и ночные дежурства, и иногда приходила с дежурства ночью. До места её работы было км. 2½—3. Нужно было пройти 2 балки, и вот такой путь зимой или в невылазную грязь, да еще добредет домой, а дома холодная квартира, да и полуголодный отдых.

Еще работала она и временно. Там работала и невестка на лубзаводе, там они плели из конопли веревки и какие-то лапти, но это было уже, когда заняли станицу Вознесенскую немцы. Я же работала в школе, а летом, это уже, конечно, был 1942^й год – 2^й год войны, работала вместе с женщинами хутора в степи, потом меня выбрали работать нянчить детишек в степи, матеря на поле, а я в отведенной хате с детворой. Когда первый раз я вышла, то, проработав 2 дня, в разоренной хате, где раньше в бригаде помещались телята, там были сквозняки, я тяжело заболела воспалением легких. Лечения не было никакого. Спасибо, по соседству со школой жил фельдшер, который, и как хороший практик, и как прекрасный человек, и как родитель самого лучшего ученика, он мне оказывал помощь. Делал переливание крови. Болела я очень тяжело. Невестки с нами не было. Она переехала в Лабинск и заняла комнату, где жил сын. Но он был на фронте, и его жена с ребенком перешла жить там же в Лабинске к своим довольно обеспеченным родителям. Во время болезни я на целый день была оставлена одна. Муж уходил рано на работу в школу, а дочь тоже. Мои соседи, быв. Завшколой и его жена, за время моей 2^х или 3^х нед. болезни, ни разу не заглянули к больной и не подали мне и глотка воды. И вот только, когда возвращались дочь и муж, то уже они прикладывали все старания, чтобы облегчить мои страдания.

Хочу сказать, как мне хотелось, особенно кислого молочка, это, видно, когда я уже стала выздоравливать. Сказать об этом Фед. Мих. – фельдшеру я очень стеснялась, а он меня всё спрашивал, чего мне хочется покушать. А соседка, имея мёд, молоко и птицу, за всё время болезни ничем не порадовала больного человека. Да даже и не заглядывала к нам. Стала я выздоравливать. Стала ходить. И как немного подправилась, опять пошла к детишкам. Но там уже навели порядок, вставили в битые окна стекла, починили где что развалилось, и я там с детишками орудовала. А дети были разные, и грудные, и ползающие, и еле на ножках передвигались, ну и старшие. Всех их было немного, человек до 20, но условия нашей жизни, потом, их возраст. Нужно было, как говорится, поворачиваться, и накормить, и умыть, и когда нужно, и искупать, и подмыть и ребенка, и за ним, если он запачкает и одежёнку, и земляной пол. Ну как-то я управлялась, и женщины матеря моих подопечных детишек, были очень довольны, что все были мною ухожены и присмотрены. Вечерами возвращались на быках, редко, редко на лошадях домой на хутор. Я к своей семье, а женщины должны были управить по хозяйству, да и еще же у них были дома старшенькие дети, а на утро опять собирались у склада колхозного, и нас отправляли в степь. Позже мы организовали в Хуторе детские ясли, там стала готовить кухарка детишкам, колхоз отпускал продукты и одну женщину, кроме меня, еще выделили работать в этих яслях. Стало лучше, но не долго это продолжалось. Заняли немцы Лабинск, потом станицу Вознесенскую и наш хутор, и тогда уже жизнь пошла по-другому. Школа наша была закрыта. Появились в хуторе и, конечно, в станице изменники Родины – полицаи. Вот тут-то и начались всякие доносы и предательства. В станице была немецкая комендатура. Здание молочного техникума было занято немцами под их увеселительные развлечения. Центральную школу №2 закрыли, а потом 3 шк. начальных было разрешено открыть и даже обязательно заниматься учителям с детьми. Родители детей, да и мы, учителя, со страхом вели занятия, а родители отпускали своих детишек. Ведь не знали, что там на уме у этих врагов – фашистов.

Теперь нужно описать, как немцы фашисты заняли Вознесенскую станицу и наш хутор, где были 2 колхоза, один им. Ворошилова, а другой им. Буденого. В начале августа, был солнечный день. С утра мои муж и дочь ушли в станицу на свою работу. Часов в 10—11 дня подъезжает к школе, останавливается у школы мотомеханизированная часть наших воинов. Начальник части в звании полковника, и с ним несколько молодых офицеров поспешно входят во двор. И, обращаясь ко мне, просят, чтобы спешно организовать покормить их и всех людей с ними. Солдаты спешно стали рубить дрова, мыть принесенное ими мясо, сбежались ближние к школе соседки женщины, стали быстро месить пресное тесто, чтобы испечь пышек, сварить скорее или поджарить мясо и собрать скоренько поесть. Наверное, меньше чем за час было наготовлено вареное, жареное и печеное. В моей квартире в большой комнате, взятые в школе были поставлены столы, и все приготовленное было разложено, расставлено для кормежки. Начальник части дал команду, чтобы все люди их воины быстро принимали пищу, дал на это 10 минут. Ребята, стоя у столов, выпили по чарочке и скоренько, скоренько стали уплетать приготовленную пищу. В это время из станицы прибежала моя дочь и говорит, так как она работала на телефоне, что немцы заняли Лабинск и что двигаются на Вознесенскую, которая была в 25 км. от Лабинска. Она же сказала, что уже связь с Лабинском прервана. Мы с мужем так растерялись, и я особенно испугалась за дочь. Стала просить начальника части, возможно, ее, дочь, взять с собою, чтобы не попала в руки фашистов. Начальник нас успокоил, сказав, пусть она на глаза меньше попадается врагам, а взять с собой не возьмут, так как ей будет дома лучше. И мигом собрались, захватив с собою, что возможно из оставшейся пищи, быстро стали двигаться в горы. У нас в саду была вырыта щель, куда мы думали во время стрельбы прятаться. Все запрятались в щель. Слышим конский топот и ржание лошадей. Я не помню с кем-то, выбежали к забору, к колодцу и смотрим, что это наши красноармейцы, артиллерия с небольшими орудиями и на лафетах[197], видно, раненые солдаты, так как перевязанные бинтами, тоже подгоняют лошадей и, видно, едут, отступая в горы. Несколько человек подбежали с ведерками, набрали в колодце воды и быстро, быстро двинулись. Вдали по направлению к станице слышна пулеметная стрельба. Потом наступила на ½ часа какая-то тишина. Мы стали выходить из щели.

Наша школа была под горочкой, надо было спуститься. И вот видим, что, как раз на верху этой возвышенности, где было расположено правление Ворошиловского колхоза и все там службы колхозные, там наверху появились немцы. Они не стали спускаться к нам вниз, а по верху этой балочки стали копать небольшие углубления и расставлять пулеметы и какие-то небольшие орудия. Вот со страхом ждем, что будет. Так и думали, что начнут обстрел нашего хутора. Нет, обстрела не было. Когда немцы окопались и уже, видно, разместились в бывшем помещении правления колхоза, то видим, спустилось несколько человек полуголых немцев в одних трусах и с вооружением и стали заходить по хатам с требованием яик млека (яиц, молока). Ясное дело, что зашли и в наш двор, где поймали у наших соседей несколько кур и потребовали молока и яиц. Дальше по хутору не пошли. Видно, что необходимое собрали и, вернувшись назад, стали там возле своих окопчиков располагаться. Не помню, сколько они там пробыли, но только на другой день, они, видно, двинулись дальше, оставив в станице своих немцев. Вот тут-то и появились очень скоро полицаи, откуда-то появились хозяева, бывшие хозяева домов в станице и хуторах и стали выселять людей, живших в их домах. Они же, эти хозяева, наверное, еще в начале революции куда-то скрылись, а вот теперь появились. Были у нас в хуторе активные комсомольцы, и вот по указке, видно, полицаев, слышим то одного, то другого забрали и отправили в Лабинск. Появилось в станице много еще до прихода немцев евреев. Они жили в станице. И вот, когда появились немцы, то всем евреям было велено явиться в комендатуру, и там их, видно, взяли на учет и послали на работы, больше по очистке станицы. А потом всех их, евреев, забрали и под конвоем погнали в Лабинск, и уже сколько там их держали, но только всех евреев и выданных полицаями коммунистов в Лабинске расстреляли. Детей не расстреливали, а, как рассказывают, маленьких детей, у них чем-то смазывали около рта и носа и они, задыхаясь, умирали. Всего в Лабинске было уничтожено 2400 человек евреев и коммунистов.[198]

Потом стали немцы пробираться в наши свиносовхозы, оттуда постепенно забрали откормленных свиней и гнали их через наш хутор в Лабинск, а оттуда отправляли в Германию. Также увозили в машинах птицу – больше гусей. А в Лабинске из части уцелевшего элеватора отправляли пшеницу, а из Госмаслозавода масло и мед. Тоже, как рассказывают, что грузили в поезда, а то и самолетами отправляли награбленное.

Уже незадолго до ухода немцев, стали ходить отряды немцев по дворам и выгоняли хозяйский скот – коров. Колхозный скот был с председателем колхоза еще раньше угнан в горы. Боже мой, вот когда стали отбирать коров у населения, то люди стали прятать несчастных животных куда-нибудь по садам и балкам. В хуторе стоит крик, плач женщин и детей, рев коров, а немцы везде рыщут, собирают скот и куда-то угоняли на баз[199] сначала в Вознесенской, а потом погнали и в Лабинск. Многие женщины хуторов ст. Вознесенской с риском для жизни подкрались к базу, где были животные, и как-то открыли баз и пустили ночью скот, а некоторые из женщин пробрались в Лабинск, и там тоже некоторым удалось как-то отбить своих коров и телок. В это лето был большой урожай на мед, так, что колхозный склад заполнял все бочки, в которых раньше делали засолку огурцов и капусты. И вот немцы повадились ходить в хутор за медом, и некоторые так этого меда обжирались, что замертво падали. Описывать это еще возможно, но переживать эти месяцы было ох как нелегко.

И вот с наступлением уже не помню, какого месяца зимы стали немцы в станице взрывать лучшие здания, как то школьные, из техникума и амбулаторию. Мы на хуторе видим зарево пожарищ и взрывы, и стрельбу. Смотрим, на мотоциклах пронеслись несколько человек немцев и по пути перерезывали и сбивали телеграфные столбы. На хуторе наше здание школы было хорошее, и вот мы набрались страху, что вернутся мотоциклисты и взорвут школу, но не знаем, что им помешало это преступление сделать, только здание школы осталось цело. В нашей квартире, что была при школе, много собралось людей, соседей с детьми и все с трепетом ждали смерти, так как полицаи шныряли по хутору, и всего можно было ждать. Я же замесила из темной муки тесто и на всяких бумагах, книгах, которые жгла в плите, напекла небольших хлебцев. Рано утром у нашего колодца, что был у школы собралось много женщин. Смотрим, по широкой нашей улице гонят пленных наших. Впереди на быках верхом, как на лошадях, только не на спинах, а на шеях, сидят вооруженные фашисты, а за ними идут изможденные, заросшие пленные человек 250—300. С одной и другой стороны этого отряда идут охрана вооруженные ножами и автоматами фашисты. Когда я увидела, что гонят пленных, просто, видно, как женщина и мать, захватила под стеганку несколько испеченных хлебцев и побежала, туда ближе к пленным. Еще со мной 2—3 женщины. Мы стали им бросать, я хлебцы, а женщины сало и еще что-то из пищи, они как кинулись, пленные, захватывать эти продукты, а охранники к нам, что-то лопочут по-немецки. А у меня никакого страха, я все хлебцы побросала и по-русски на ругань фашистов их проклинаю. Женщины у колодца подняли крик и плач, кричат, чтобы мы убегали от пленных, а то нас фашисты уничтожат. Но прошло всё благополучно. Это пленных гнали куда-то в [неразборч.], а уж из станицы все немцы ушились[200], через Лабинск на Майкоп. В Лабинске было тоже много взорвано хороших зданий.

Еще вспомнила. Как-то раз днем прибегает ко мне на квартиру соседка и говорит, что меня требуют, чтобы я дала от школы ключи, там пришли два немца фашиста и полицай. Я пошла, и со мной, живущая в нашем же дворе во флигельке техничная. Полицай почти вырвал из рук ключи, открыл входные двери школы, и вошли, по большому коридору протопали, прямо в учительскую. Там у нас стояли шкафы, в которых было немного библиотечных книг. Мы с учительницами все книги, которые знали, что были не по-духу немцам, заранее отобрали и закопали в саду. Вот они стали выбрасывать из шкафов книги, картины и др. пособия. Но ничего не обнаружили. И уже стали выходить из учительской, как один из немцев взял какую-то книгу, развернул её, а оттуда выпал портрет, вырезанный из газеты т. Сталина и Буденного. Как пристал ко мне полицай и немец, почему хранятся эти портреты. Что, мол, ждешь большевиков, нет, им теперь уж капут. И все почти книжки велели нам с техничкой и сами побросать в печки и здесь же полицай зажег спичку, и эти книги сожгли. После ухода немцев из Лабинска и из Вознесенской станицы к нам в Вознесенскую станицу приехал вновь назначенный Зав. РайОно. Собрали всех нас, учителей, в центральной школе, ну и тут была беседа и вообще разговор, о том, как при немцах вели себя учителя. Забыла фамилию этого товарища, помню, на букву Т. Меня он знал по Лабинску и удивился, что я очутилась в Вознесенске. Ну я ему всё рассказала, что за какую-то правду не по-шерсти Зав. ГорОно Морозовой, моего сына, меня как в ссылку сюда послали. Спросил он меня, что не хочу ли я перейти работать опять в Лабинск. За что я его и поблагодарила, и с большой радостью попросила, чтобы он перевел меня обратно в Лабинск.

Из станицы первая ушла в Лабинск дочь. Её перевели в Лабинск на телефон, а я, наверное, через месяц только вернулась в Лабинск. Пришлось поселиться сначала на прежней частной квартире, так как квартира, что была у моего сына и где мы жили некоторое время с ним, была занята, в одной комнате жила учительница с дочерью, а в другой – наша злая невестка, что ушла из Вознесенска. Пришлось недолго пожить на этой квартире, а потом наняли за 200 р. в месяц (старыми деньгами) хату, с земляным полом и вообще разоренную. Мне еще места в прежней школе не было, так как там ребят мало было набрано, и временно в начале учебного года я работала в школе №2, филиал которой был во дворе нашей школы №30. В это время в наши детские дома привезли эвакуированных, голодных Ленинградских ребятишек. И вот, когда их немного отходили в дет. домах от голодной смерти, когда они стали принимать человеческий вид, их стали направлять по школам. И вот школа №2, почти всех их охватила, и мне тоже дали 4^й класс вот с этих эвакуированных Ленинградских ребяток. Помню, что у меня в классе было из 45 человек, человек 20 всё по фамилии Смирновы, и девочки, и мальчики. По их рассказам, родители, в большинстве отцы, были на фронте, а матери, кто работал в Ленинграде, а кто на их глазах умер. Этих ребят, по их рассказам, вывезли из Ленинграда в количестве 800 человек, а к нам в Лабинск привезли 400. Очень многих они, и провожающих их взрослых, и товарищей детей, они потеряли в дороге. По разговорам детей, родители их были или артистами, или художниками, или научными работниками, или дети военных. По окончании войны, многих детей отыскали родители, в большинстве это отцы, оставшиеся живыми на фронте. Да, когда этих деток привезли, то это были скелеты, обтянутые кожей, а кожа подернутая каким-то зеленоватым мхом.