Великий год Испытания Родины. 1941-й год

В июне месяце 1941 г. моя дочь Шура окончила в Лабинске 10-й класс в Первой школе. Помню, что 17 июня у меня был выпускной вечер, и вот в эти дни я получила от сына Феди письмо из Москвы, где он учился, в письме он просит, чтобы я приехала в Москву, так как у них должен появиться ребенок, и чтобы я не отказала в этой просьбе. Это письмо я уж не помню, в каких числах июня я получила. Ясно, что мне очень хотелось повидаться с сыном, посмотреть столицу Москву. Но это было сделать с большим трудом, так как въезд в Москву разрешался только по пропускам. У нас был, не помню, какой-то родитель, который работал в органах ЧКа, он выхлопотал мне этот пропуск. Перед тем, как мне уезжать, я заявила в РайОНО г. Лабинска, что мне очень нужно ехать к сыну, и что у меня будет пропуск на въезд, и что я по возвращении из Москвы, перееду в ст. Вознесенскую и буду там на хуторе Фисенко принимать школу, на что я дала согласие еще раньше, и мне нужно было, как завшколой подготовить к новому учебному году школу, и сделать необходимый ремонт. В Лаб. РОНО мне пошли на встречу и сказали, чтобы я ехала, а после приезда буду переведена в Вознесенскую школу, и что ремонт заставят сделать пока работающего завшколой Жданова П. Николаевича.

Немного сделаю отступление и хочу описать, какая у меня была невестка, жена моего сына. Еще когда я работала на руднике, а сын учился в 10^м классе, он был секретарем комсомола школы, был он активным комсомольцем, имел большой авторитет, как среди товарищей, так [и] школьных учителей. И вот в 10^й класс приехала девушка, родственница одной семьи горного техника, у них была дочь, которая тоже училась в 10^м классе, и вот к ним приехала племянница из рудника Октябрьского, в котором жила её мать вдова и ещё 2^ое младших детей. Приехала она к тетке, чтобы закончить 10^й класс и чтобы ей материально помогли, так как мать не в состоянии была дать ей должное образование и вообще содержать 3^х ребят, она за покойного мужа, отца этой девочки, получала очень маленькую пенсию. И вот, когда она попала в семью тетки, которая материально была хорошо обеспечена, то, там я уж точно не знаю, на сколько была это правда и насколько своя цель. Только девушка по имени Анна, стала жаловаться секретарю комсомола – сыну, что её тетка эксплуатирует, заставляет производить уборку в квартире, и еще ухаживать за больной старушкой бабушкой, матерью тетки. Училась она слабовато и, видно, жаловалась, что ей не хватало времени на учебу. Только мой сынок cтал оказывать ей помощь в её домашней жизни. И она, и другие товарищи десятиклассники часто приходили к сыну и дома занимались. И вот эта Анна тоже раза три приходила, и сын оказывал ей помощь в учебе.

Как-то раз, помню, он попросил меня приготовить чай, чтобы он с этой девушкой после занятий попил чайку. Я всё приготовила и первый раз её хорошо увидела. Вела она себя скромно, но наружность была неплохая. Посидели за чаем и распрощалась, она ушла. И вот, помню, как сейчас, слова своего покойного мужа. Когда она вышла из комнаты, муж и говорит: « Вот какая, видно, злая и нелюдимая девушка, хотя на вид сразу и не скажешь, вот кому-то достанется». Ну я совершенно на его слова не обратила внимания. А его слова были прямо пророческими, ведь она-то, это коварная, досталась в жены моему милому Феденьке. Заканчивают они 10^й класс. Она еле, еле получает аттестат об окончании с еле натянутыми оценками, особенно по математике, и только благодаря авторитету и, видно, хлопотам комсомольского cекретаря с горем пополам была выпущена с 10^го класса. Дальше он, сын, едет в Москву в институт журналистики поступает, а эта девушка не знаем, куда девалась.

Нужно сказать что в институте по тому времени сын получал хорошую стипендию, и я, еще живя на руднике и из Лабинска ежемесячно посылала ему 150 руб. Оказывается, что он, учась в Москве, постарался снять [её] с учебы – эта девушка поступила в какой-то Ростовский техникум. Она стала жить у матери на руднике, а заниматься с учителями, готовясь для поступления в институт, так как сын хотел, чтобы она тоже была с высшим образованием. Мы, родители, о всех этих делах ничего не знаем, стараемся ему помогать, а он из этих средств, нашей помощи, своей стипендии, да еще он работал в газете « Комсомольская правда», тоже получал деньги, он всё старался помогать ей, и для жизни у матери, и плата учителям за подготовку. Поехала она в Москву, держала экзамен в медицинский институт, но получила очень слабые оценки и в московский медицинский институт не поступила. А тогда приезжали из других городов и как-то не пройденных по оценкам в московские институты забирали в свои институты. И вот Анна попадает в пединститут г. Иваново, и там она зачисляется на исторический факультет. И вот, уже когда это все у них там получилось с её учебой, а он, сын, перешел в пединститут им. Герцена в Москве, то только тогда он нам написал, что он женился. Я как и раньше, из своей зарплаты ежемесячно посылала сыну 150 р.; ей, появившейся невестке, иногда, не ежемесячно, выгадывала послать ей руб. 25—30. На первом же году её учебы, как там она училась, мы не знаем, она с нами переписки не имела. Только во время зимних каникул, еще до каникул, получили письмо от сына, в котором он пишет и просит разрешить ему на зимние каникулы приехать в Лабинск и привезти с собой свою жену, и до лета оставить её жить у нас, так как она не может продолжать учебу, чем-то болеет, желудком, что ли, или климат ей не подходит, но, одним словом, чтобы её привезти к нам. В то время старший мой сын Владимир еще был не женат, и мы жили в 4^м на нанятой нами частной квартире из 2^х комнат. Ну, как бы там ни было, обсудили, что, конечно, пусть приезжают. И вот они приехали. Федя прожил дни каникул, его жена была такая, вроде, внимательная и к нему, и к нам родителям, и к дочери. Мой муж направил её к знакомым врачам, а он сам любил лечиться, и у него было большое знакомство с медицинским миром. Побыла она у врача, приписали ей какое-то лекарство, к которому она и не притронулась. Уехал Федя учиться в Москву, а она осталась в нашей семье, с неделю прожила покойно, а потом такие стала коники выбрасывать, что я, уже насколько привыкла ко многим переживаниям в своей жизни, но ни разу не чувствовала, в какой стороне у меня сердце, я думала, что его у меня нет. Но вот её обращение, её скандалы дали мне почувствовать, где у меня сердце, и 2 раза после её сцен и поведения я теряла сознание, и если бы не дочь Шура, которая училась тогда в 9^м классе, то и не знаю, как бы я и переживала.

Ну, описывать сцен не буду и не хочу, так как это и сейчас отражается на нервах.

Летом сын приезжает к нам и вот, прожив с неделю, она стала его уговаривать, чтобы уехать из Лабинска. Тоже и при нем стали устраивать сцены. До его приезда она иногда по 3 дня не садилась за стол, не кушала, купит семечек и их грызет, всё хотела показать, как мы её извели. Ну, видно, сын её как-то убедил, что нужно и есть, и пить в семье его родителей, и, видно, раскусил её, правда, видно, не полностью. Но только она уже при нем стала есть и пить. Но, видно, всё настаивала уехать. Мы же думали, что им надо ехать раньше в Москву, так как у него там была какая-то работа. Ну, стали собирать их в путь, нагружая продуктами с расчетом, что они едут в Москву, а еще можно было пожить больше 2^х недель у нас в Лабинске. Уехали, нагруженные продуктами и небольшой суммой денег. Прошло дней 10, как получаю я телеграмму с просьбой выслать им денег на дорогу в Москву, оказывается, они жили эти дни у матери, а потом решили поехать к сестре в Таганрог, и вот в телеграмме был написан адрес Таганрога. Еще нужно сказать, что, когда учился сын в журналистике, то его командировали или на практику, или не знаю, как, в Таганрог, где он работал в редакции «Таганрогской правды», и ему или за его работы или за командировку, но он получал по тому времени приличные деньги в сумме 400 р. И вот, когда он был с такими деньгами, да мы, да можно сказать, я, мать, помогала ему, то его в семье сестры очень хорошо принимали и, не знаю, жена, или тогда еще невестка была тоже у сестры, только он был принят хорошо. А вот теперь, когда они уехали из Лабинска и, прожив у матери, объев её, что было в огороде, и кое-как добрались до Таганрога, видно, с надеждой, что там им помогут. Но там их приняли, как бедных родственников, и им нужно было как-то выбраться из Таганрога и попасть в Москву. И вот тут-то сын и прислал телеграмму, прося денег на дорогу в Москву на двоих. В то время у нас были облигации разных выпусков Займов. И можно было сторублевую облигацию продать за 30 руб. в сберкассе. И вот, я не помню, сколько-то продала, заняла у знакомых учителей и, одним словом выслали им денег не только на дорогу, но и на дальнейшее существование в Москве. Все эти события это уж узнали мы далеко позже. Как там они приехали в Москву, и как мой сын стал хлопотать у министра просвещения, тогда был т. Кофтанов, и перевода своей жены из Иванова в Москву, ну, одним словом, выхлопотал, и она поступила на 1-й курс того же института, где учился и сын, только на факультет химии или биологии, хорошо не помню, да и тогда не знала. Как они там жили в Москве, как учились, мы были совершенно не в курсе их жизни. Сын изредка писал, а невестка ни слова. Я же, как и всегда, всё время посылала ему 150 руб. А потом, не помню, в каком это году, наверное, в 1939 или 40^м нужно было в институте платить за ½ года по 200 руб. Прислал письмо вот с таким известием, ну мы, как, наверное, и многие родители « Милые родители, денег не дадите ли» стали опять метаться, чтобы собрать уже не малую сумму, а 400 руб. и послать детям. А то ведь могли отчислить из института. Какие у меня хранились припастенные тряпки на руднике, всё это пошло на толчок, все же собирали, чтобы набрать сумму 400 р.[189]

Ну вот такое у нас было положение до 1941 г. Получив письмо с просьбой, чтобы я приехала, конечно, другая бы, видно, поумнее меня мать не поехала бы, но у меня и мужа сердце было доброе, да потом же родной сын, который был хорошим, никогда нас не оскорбивший и всегда и мальчиком такой услужливый и ласковый, что даже и в мыслях не было не поехать. Особенно у меня такое было желание поехать, видно, материнское сердце предвещало, что эту встречу нужно было иметь. Я даже со слезами мужу говорила, ну не дадут пропуска, я пешком пойду, а к Феде попаду. Он мне потом часто, муж, эти слова мне высказывал, как я собиралась в Москву пешком итти. Как раз в 1941 году дочь Шура окончила 10^й класс, ей очень хотелось поступить в фармацевтический институт, знали мы, что есть такой институт в Москве, и вот, собрав все необходимые документы и аттестат об окончании 10^го класса, я её и еще 2^х её подружек повезла документы в Москву, чтобы лично их там сдать в Институт, а потом ждать вызова на экзамен приемный.

После выпускного вечера дня через 2—3 я с пропуском взяла билет и поехала в Москву, везу документы дочери и девочек и продукты, овощи и фрукты с Кубани в Москву. По пути со мной ехал студент из Харькова в Ленинград, на короткий срок к родным или родственникам. Приехала я в Москву, на Курский вокзал, этот студент помог мне до трамвая донести вещи, усадил меня в трамвай и сказал, где мне вставать, а оттуда, как он говорит, рукой подать до общежития моего сына. Жил он в общежитии на Госпитальной улице, тогда в Первомайском районе г. Москвы. И вот я прибыла. Когда я вошла в подъезд общежития, то мне женщина швейцар сразу узнала, что я мать Ф. Устименко, но сказала, что они поехали на вокзал меня встречать. Так мы разминулись. Посидела я с ½ часа. Вот и мои дети приехали. Они, как семейные, имели небольшую комнатку. Ну приезд, как всегда суета, готовить стали кушать из привезенных мною продуктов и долго, долго сидели разговаривали. Легли в постель и тоже, особенно с сыном, разговаривали, ведь было, о чем поговорить. Вдруг по радио, у них был в комнате репродуктор, слышим страшное, ужасное сообщение. Выступает Молотов В. М. с сообщением, что началась война, что западные города бомбят, и что пожаром охвачены, перечисляет какие там наши населенные пункты. Слушаем и просто не понимаем, что же это такое. Утром опять по радио распоряжение, чтобы стекольные рамы были крест на крест оклеены полосками материи, и чтобы сделали затемнение, чтобы ночью в окно не проникал свет. На утро 21 июня[190] мы с сыном поехали всё же с документами в институт. Администрация нас очень хорошо приняла, приняли и наши документы, но о вызове ничего не могли сказать, сказали, чтобы я наведывалась. Как будет в дальнейшем с учебой в институте, ведь война и что и как будет, никому ничего не известно.

И так я в Москве с 20 июня по 20 июля 1941 г. Военные действия разрастаются с огромной силой. На 2^й день приезда в Москву[191], после сдачи документов, мы с сыном пошли частично пешком. Не помню, на какой улице или проспекте, был Институт. Только я хорошо приметила, что трамвай где-то проходил вблизи памятника А.С.Пушкина. Зашли мы в гастроном магазин, меня поразило никогда мною не виденное и не представляющее[192] обилие всяких сластей. А еще что меня удивило, это разные сорта всякого печеного хлеба и различных сдобных булочек, пирожков и т. п. Я еще подумала, вот, как буду уезжать, то для образца, хотя по 50 гр. куплю всякого хлеба и повезу на Кубань. Ведь у нас был один сорт хлеба, и то как-то с перебоями. Особенно это не чувствовалось, так как продавалось в привозе масса в мешках муки, и почти все хозяйки старались что-нибудь повкуснее и сдобнее дома приготовить. На 3^й день как-то не было времени пойти в магазин, и только числа 25^го я пошла по-близости на колхозный рынок. Боже мой, что там творилось. Из деревень привозили продукты, но их моментально расхватывали, не спрашивая ни цены, ни качества. Так я ничего на рынке и не купила. Зашла в ближайшие магазины, чтобы купить для дома хлеба. Мои москвичи-студенты ели какой-то докторский хлеб – так полубелый, а я обрадовалась ржаному и просила сына, чтобы он мне его покупал. И вот когда я вошла в хлебный магазин, то тоже глазам не поверила. Полки пустые, и только один ржаной хлеб, а в гастрономах совершенно пусто, будто я во сне видела, что там было три дня назад. Пришлось невестку, когда у нее начались роды, скорой помощью отвезти в роддом. Я её сопровождала. Приезжаем в один дом, нас не принимают, говорят, что здесь будет госпиталь и дали адрес куда-то, в то время Сталинский район, где мою больную приняли. 2 раза я туда и ездила и частично ходила, проведывала и приносила случайно купленные в киосках пирожки и что-то в этом роде.

27 июня она родила. Как сейчас помню, мы с сыном пошли, чтобы её проведать. Когда зашли в подъезд, сын поднялся на 2^й этаж, а я осталась внизу. Там ему сестрица сказала, что еще не родила, но уже находится на столе, чтобы зашёл позже. Он сказал мне и, чтобы убить время, предложил пройти в Измайловский парк. Я, конечно, с радостью пошла, ведь всё для меня было интересно, а то ведь читаешь иногда по газетам, что есть такие парки, а что они из себя представляют. Сейчас не помню, сколько мы времени побродили, парк был далеко от роддома. Разговаривали, и как-то время прошло. Когда вернулись в роддом и сын поднялся по лестнице, я осталась внизу. Смотрю, он бежит сияющий, обнимает и говорит: «Мама, у меня сын». Да, радость у него была великая, а главное, чистосердечная. После мы направились в общежитие. Стали у нас с ним заботы, чтобы приобрести ванночку, для купанья и колясочку. Тогда были колясочки с плетеным кузовом и на рессорах. Всё это всеми правдами и неправдами приобрели. У меня с собой моих собственных денег было около 200 р. Поехала я в старенькой заштопанной кофточке, с намерением купить что-нибудь по-новей. Когда я уезжала в Москву, то мне хозяйка квартиры дала 600 р. с просьбой что-то там ей купить в Москве, да еще знакомые учительницы. Одним словом, у меня было чужих денег 1000 руб. И вот все расходы для семьи сына тратились из моих запасов. Хозяйке я только и купила, что какого-то огромного размера калоши на валенки, а себе на нитки. В продаже уже ничего не было, да, может быть, где и было, но Москва большая, а я как пылинка в ней.

Сын ежедневно, уже на 2^й день 22 июня[193] уходил по утрам, говорит, что он работает на строительстве метро, а возвращался уже в 10^м часу вечера. Москва затемненная, трамваи движутся с каким то темно-синим фонариком. Нас всех, живущих в общежитии, распределили дежурить, кого во дворе, кого на крыше дома, кого на чердаках. И вот вскорости, еще невестка была в роддоме, стали делать налеты на Москву самолеты фашистов. И сначала в определенное время в 9½ ч. вечера, только выскочит сын с работы, как слышим – сирена-тревога, нужно спускаться в убежище, которое было в подвальном помещении общежития. И таких вот налетов было при мне 7. Сначала я не понимала, что это за налеты. В убежище собиралось много людей, стариков и детей, и вот в первый раз я, спускаясь, увидела разноцветные ракеты, а потом шум, видно, самолета, но я эти ракеты приняла за бомбы. И уж когда мне рассказали, что к чему, то тогда я прислушивалась и, как и другие, притаивалась, когда низко пролетал бомбардировщик. Слышали, как били наши зенитки, потом перед рассветом отбой, и, выходя из убежища, каждый раз видела или зарево от пожара, а когда зажигательная бомба попала в ближний стадион, и там что-то загорелось, то видела и огонь. После, днем я старалась всё же наведываться в институт. И вот на Красной площади видела аэростаты, а над Мавзолеем В. И. Ленина замаскированную декорацию, как поселок, с крестьянскими домиками и небольшой церковью.

Замаскированный мавзолей, источник https://www.mosenergo-museum.ru/History_of_Mosenergo/Historical_Review/17076/

А по улицам, где были большие магазины, с застекленными громадными витринами, но эти стекла были все разбиты, потреснуты, и многие не упали на улицу и держались на наклееных матерчатых полосках. А потом стал налеты делать и днем, и уже, как говорится, не в определенное время. Часто за чем-нибудь выскочишь в город, вдруг тревога и сейчас же в ближайшее бомбоубежище. А однажды днем, когда мы спрятались в своем убежище, вдруг к нам прилетают с мочалками в руках и мылом голые люди. Близь нашего общежития была баня, и вот люди там мылись, это первый денной налет, а убежища в бане не было и самое ближайшее это наше. Вот люди в ужасе и прибежали, и находились с нами часа 2, пока был дан отбой.

В первые дни и недели я была очевидцем, как по улицам двигались отряды рабочих, видно, отправляющихся на фронт, и что меня удивляло, что жены и матеря, провожающие близких своих родных на защиту Родины, шли рядом, и не было слёз и никаких причитаний, как, бывало, раньше приходилось видеть, когда даже на службу в Армию провожали, а ведь это на войну, на бой и смерть дорогих близких.

Видела я, как эвакуировали из Москвы детей, учащихся школ и садиков. Видно, по госпиталям мчались машины, груженые одеялами, подушками, простынями. Как на нашей улице Госпитальной одним фасадом выходило здание, огромное здание с колоннами, здание госпиталя, на другую улицу выходили ворота, на посту которых стояли часовые, и очень часто можно было видеть, как на машинах въезжали в ворота наши раненые бойцы. Ведь война приближалась всё ближе и ближе к Москве, говорили, что фашисты уже двигаются по Смоленской дороге, к Смоленску[194]. Стали выдавать хлебные карточки, и еще карточки на жиры и мясо. Так как я не была приписана, то карточек ни на что не получала. Ведь я прожила больше месяца. Невестка имела эвакуационный лист на Урал. Я не знала, что делать, выезд из Москвы на юг был закрыт больше чем на 2 недели с начала войны, а потом раз в сутки было разрешено поездом выезжать на юг, но для этого нужно было на Курском вокзале занять очередь за билетом. Я почти ежедневно в течении 2^х недель, рано утром, как только произойдет отбой, когда пешком, когда трамваем ездила на Курский вокзал. А там были тысячные людские очереди, давались такие маленькие талончики с очередными номерами, и так там на вокзале быстро возможно было найти свою очередь и узнать, сколько человек выехало поездом на юг.

Сын очень хотел, чтобы я с собой забрала на Кубань и невестку с малышом, он всё же надеялся, что она с ребенком будет в родной семье. И прикладывал все силы, чтобы как-то нас отправить. Невестка упорно молчала. Но вот подошла моя очередь за билетами, и я взяла 2 билета. Сын в колясочку сложил необходимые вещи, а также в ванночку, все старался аккуратно запаковать, и в один из дней, невестка с ребенком оставалась в общежитии, а я с сыном повезли к Курскому вокзал свой багаж в колясочке и груженной ванночке. Это дело было уже под вечер, смеркалось, а поезд должен был отходить на другой день, тоже к вечеру. Помню, только мы подъехали к вокзалу, где должны были сдать свой небольшой багаж, как слышим, тревога, сын говорит, чтобы я бежала в убежище, а он скорее метнулся обратно в общежитие, как он пробирался, не знаю, но, видно, с трудом, так как, если тревога, то трамваи останавливались, а все пассажиры выбегали и скрывались в ближайших убежищах. Я попала в какое-то довольно глубокое убежище, где было уже много людей, а свой багаж и мы, и другие люди, как был на открытой площадке в очереди для сдачи, так всё и бросили. Просидели мы в убежище до рассвета, потом слышим – отбой, и стали выходить из убежища. Пошли к своим вещам, а они как были брошены, так и стояли. По билетам стали мы поочередно сдавать наш скарб. Уже перед вечером пришли невестка с сыном и ребенком, и с небольшим ручным багажом, что-то было в сетке детское, и чайник с кипяченой водой. Сын нас оставил, пообещал после работы прибежать проводить и помочь сесть в вагон. И вот мы длинной вереницей стали в очередь по направлению к платформе, где должна быть посадка в поезд. Вдруг слышим, тревога, темно, у меня на руках был внучок. Милиция стала быстро устанавливать очередь в убежище Курского метро и в первую очередь пропускали с детьми. Я отдала внука матери, так как не знаем, сколько же пробудем в убежище, ребенок должен быть с матерью, а я забрала у невестки ручную ношу и с толпой людей побежали куда-то в убежище, но у нас убежище было в нижнем этаже каких-то строящихся больших домов. Правда, эта тревога была короткая, слышим отбой, и опять все встали в свою очередь к поезду. Тяжелые были часы вот в это время. Темно, и только слышны голоса из очереди, кричат тем своим близким, которые остаются в Москве, но должны были проводить. Вот так и мы окликали своего Федю, кричали-кричали, но он так и не появился. Слышим, говорят в очереди, что состав подан, и что вот сейчас будет разрешена посадка. Стала двигаться сотенная людей очередь к вагонам поезда. И вот только мы стали подвигаться к вагону, как опять тревога, начали бить наши зенитки, а на перроне поднялась такая паника, стали мужчины в окна бросать чемоданы, узлы, нас вталкивать в вагон, я уже взяла на руки малыша, меня как-то втолкнули в вагон и я с ребенком была придавлена к окну, а в вагоне что-то творится страшное, крик, плач, вещи бросают не известно куда, набилось людей несметное количество, темнота. Но вот поезд стал медленно отходить от станции. И медленно, медленно просто полз и так до Тулы мы двигались больше 3^х часов[195], а фашисты все продолжали бомбить железнодорожный путь. И только проехав без остановки Тулу, поезд двинулся нормальной скоростью, и бомбежка прекратилась.

Немного хочу описать, что было и кто был в нашем вагоне. Когда меня задвинули к окну, и когда я в темноте с ребенком на руках очутилась в этом аду, у меня только одно было на уме, чтобы мой малыш был не раздавлен и как-то не был удушен. Ведь я даже не могла заглянуть в сверток, живой ли у меня на руках сверток и как он лежит, не задохнулся ли. Держа его в руках, я изо всех сил работала локтём, отталкивая на себя, уж не знаю, и давивших меня людей, и горы каких-то наваленных вещей. Вот в таком положении пришлось выстоять часы бомбежки, со страхом ожидая, что чем же все это окончится. Я, откровенно говоря, и не понимала, что это наше передвижение сопряжено с бомбежкой, и если бы не возгласы людей в вагоне, то я бы так и не догадалась. Но вот, когда поезд двинулся быстро, когда в вагоне послышался звук облегчения, то только тогда все как-то зашевелились, и в вагоне, видно, люди стали более или менее размещаться. Некоторые тащили свои чемоданы, обрадовавшись, что он цел и найден, вообще, стали разбирать и распределять свои пожитки. У нас была боковая лавочка. Помещались мы, я с невесткой, и малыш. Когда я его имела возможность положить и со страхом размотать его пеленки, то услышала его сопение, а через несколько минут он начал плакать. От роду нашему мальчику было 1 мес. и 2—3 дня. Напротив нас разместилась семья евреев, которые эвакуировались, вернее, просто спасались куда-нибудь на юг, подальше от Москвы. Через одно купе, видно, разместились родственники этих евреев. Вот утро всё против нас в купе или, вернее, в отделении, где может разместиться от 6 до 8 человек сидя, расположились в золоте разодетые молодая женщина, очень упитанная по виду и модно одетая, еще с нею девушка, на руках у этой нарядной женщины ребенок месяцев 8—9. Тоже хороший упитанный ребенок, а с их же, видно, семьи, наверное, муж этой женщины и еще какой-то мужчина. Когда все разместилось, причем, вот эти мужчины очень энергично размещали свои объёмистые чемоданы и какие-то огромные узлы, то они стали кушать, причем, их еда была не с ними, а у тех их родных, что разместились через одно отделение. Стали они громко перекликаться, и родычи стали носить им съестное, чтобы они подкрепились. Да, прожив в Москве месяц, я уже даже и во сне не видела никаких тех продуктов: беленький сдобный хлеб, мною не виданные бутерброды из колбас, мяса, икры. Всё это носилось открыто, и угощались наши ближние пассажиры. На нас, несчастненьких, придавленных, особенно меня, то я имела самый запачканный вид[196]. Прежде всего, так я и не простилась с сыном, который, только, видно, и ждал нашей отправки, так как был уже мобилизован, и как потом он рассказывал, на другой день после нашего отъезда был отправлен на фронт, во-вторых, мы так пережили перед посадкой в вагон, да еще пережито в убежище, будучи на станции, мне переживание и тревога за малыша. Это тоже меня как-то парализовало, и я сидела, как каменная, и смотрела на окружающее, как на сон. Кушать нам было почти нечего, так как по карточкам, что полагалось, мне выдали булку ржаного хлеба, и какого-то синего мяса, которое мы отварили. Это была жизнь по карточкам в количестве 400 гр., что полагалось по талончикам. И вот наш грязный мокрый малыш, а никуда нельзя было выйти, чтобы эти пеленочки кое-как освежить, да просто слава богу, что и мы живы, и дитя дышит. Мать его кормит грудью, а сами-то мы уже не ели 2^ые сутки, да еще со всеми переживаниями. А эти напротив сидящие, обжираются невиданными для нас и в мирное время, продуктами. На руках у матери прыгающий, упитанный мальчик. И вот, к нему подходят, видно, бабушка и др. родственники, берут ребенка на руки, радуются ему и говорят, уже не помню, как его называют, чтобы он показал «Как Гитлер злится» – мальчик сжимает кулачки и как-то складывает губы и показывает, как он злится, этот Гитлер. Одним словом, двигались мы, как говорится, ни живы, ни мертвы. Намучились, ясное дело, пока добрались до места назначения. Многое я уже и не помню, сколько дней мы двигались. Ну, хорошо, что уж нас не преследовали самолеты, а голод и другие лишения пережили. Со стороны наших соседей, эвакуированных евреев, совершенно не было никакого внимания, просто пустое место у окна, да еще с запахом грязных пеленок.