Рудник и Лабинск. 1930 – 1938 год и 1939 г.

Думала, что буду описывать рудничную[176] жизнь и работу. Да вспомнилась ещё одна хуторская жизнь и работа в хуторских школах. Вот когда работала на Красновке, то на осенней [сессии] перед новым учебным годом получила задание от образцовой школы, что была в Каменске. Сделать мне доклад на учительской конференции. Тема доклада: «Занятия в школе одного учителя с 4^мя груп. 1—4 кл. с недельным разработанным планом». Доклад обширный, и к тому же пособий для проведения доклада не было. Были даже разработанные уроки по сельским школам занятия одного учителя с 2 и 3 классами, а вот с 4^мя не было. Без всяких прекрас, как это у меня было, и как я составляла план работы на каждый день, так я всё и докладывала. Но беда ещё была в том, что докладчица была уж больно не модно разодетая. Можно сказать, что просто страх какой имела вид. Из мешковины (травяного мешка), сшила себе платье «татьянку» с красненькой обшивочкой на шее и рукавах, на босу ногу и в потоптанных шлепках. Скажу, что о своем наряде я меньше всего думала, а вся моя мысль – это сделать деловито и понятно для всех свой доклад. Хорошо всё прошло, похлопали мне и зав. РайОНО поблагодарил за мою работу.

Вот опять пишу о работе и жизни на руднике, где я проработала 10 лет.

Работала как-то с большой охотой, и никогда я не болела в году, а вот летом, когда каникулы, то, смотришь, и нападет какая-нибудь хворь. Работая на руднике, у меня часто были занятия, замещала больных товарищей, летом, помню, на 2 недели нас, учителей, посылали в деревню, на прополку подсолнуха, кукурузы. Дома дети оставались одни с мужем, но ничего, я никогда не отказывалась, что у меня семья, что дети. Раз нужно было выполнить, то как-то всё выходило нормально. Работая на Руднике, я 2 раза ездила в Каменский дом отдыха. Вот уже где по настоящему отдыхала. Пролетали эти 2 недели, безо всяких хлопот и забот. Да вот ещё попутно опишу, как я, работая в Каменском районе на Бородиновке, была не особенно здорова. Да и где же быть здоровой, когда всё своими руками, особенно летом делала и для школы (подготовка к новому учебному году), и своё хозяйство. А нужно сказать, что мы всякими правдами и неправдами заимели хозяйство. Была у меня корова, свинья и куры. Был такой период, что мы, учителя, 4—5 мес. не получали зарплаты, и вот тут-то нужно было протягивать руки и свое хозяйство обрабатывать так, чтобы было что кушать, да и др. расходы. Помню, мне в 1926 году, дали из Союза 25 руб., чтобы я поехала в санаторий или дом отдыха, но я эти деньги потратила на сено для коровы. Ведь корова питала не меня одну, а всю мою семью. И вот 1927 г. вызвали меня в Союз и не дали денег, а дали путевку в дом Отдыха, в Нальчик на месяц. Спасибо, что так это сделали. Я очень была не здорова, не всё у меня было благополучно с легкими. Помню, когда приехала в Нальчик, в только что ещё не совсем оборудованный дом Отдыха им. Н. К. Крупской, и когда пришла на прием к врачу, то вид у меня был изнуренный и врач, увидев меня, сказал «Да у вас состояние такое, что как с креста снятая». Воздух, питание и предписанный режим меня просто оживили, и я сама чувствовала прилив сил и здоровья, и по виду поправлялась, за месяц я поправилась на 7½ кг., совершенно перестала кашлять и когда вернулась в Каменск к врачу, к которому не раз обращалась и который лечил, то он просто поразился, насколько у меня всё было в порядке с легкими и выглядела я молодцом. Вот с такими силами и таким запасом здоровья и с большим подъемом лет 10, одним словом, всю свою работу на руднике чувствовала [себя] здоровой и охотно выполняла всякую работу.

Часто на уроки приходили и директор школы, и завуч, и открытые уроки проводила, а раз проводила урок русского языка с записью стенографистки. Да у нас на руднике 2 года в 1^й школе введена была предметная система в 4^х классах. Я вела русский язык. Было у нас в школе 5^ть 4^х классов. Правда, трудновато было мне с проверкой тетрадей, это для учителей русского языка и арифметики было трудно. Но ничего, ведь ночь-то с нами, всё успевали. А так было куда легче, знай один предмет, да ещё пять раз материал повторишь, не то что по всем предметам один учитель: русский язык, арифметика, география, естествознание, труд, чистописание, рисование, пение, физкультура. Уже не помню, в каком году, да, кажется, 33^й – 34 учебный год, меня назначили зав. школой 2^й пятилетки[177], а в школе начальной было 22 класса, занимались в 2 смены, а 3^я [смена] – это школа для взрослых. Вот тут уж мне было не легко. Уходила я из дому к 7 ч. утра, а приходила домой в 10 или 11 ч. ночи. В школе у нас были оборудованы две мастерских для учащихся 3^х и 4^х классов по дереву и металлу. Хорошие были преподаватели мужчины – трудоведы. Для меня это было дело совершенно новое, но благодаря нашему товарищескому совету со стороны трудоведов мы очень хорошо оборудовали наши мастерские, что помогали с рудоуправления, а что и сами додумались. Мне не раз приходилось пешком ходить из Новошахтинска в г. Шахты[178] приобретать станки для металлических мастерских, закупишь там всё, что только найдешь необходимое, а потом рыщешь по городу попутную машину, чтобы погрузить и довезти на Рудник. Были в школе организованы для детей завтраки, привозили нам из столовой в термосах завтраки из 2-х блюд. Обслуживали наши техслужащие и дежурные учителя. Перед школой силами детишек, лопатками ископали участок земли, в классах были опытные грядки, где дети вели наблюдения, пололи, поливали всякие овощи, недалеко от рудника, уже не помню, на каких началах нам дали 3 га земли, из шахтоуправления вспахали, и мы там посеяли ячмень, подсолнуха и кукурузу. Дети летом ходили и пололи и вообще по силам обрабатывали. С Ростова приезжала к нам на рудник комиссия, проверяли школы. Вот в нашей школе 2^й пятилетке, такой прикрепленный проверял школу 10 дней, классы размещались в большом здании и в 2^х филиалах. Вот я нервно переживала это обследование. Это ежедневно посещали какой-нибудь 1—2 кл., да не на одном уроке, а на всех. Я так болела и за детей, и за бедных учителей, когда они проводили урок, а мы (я да обследователь) сидели, как бельмо на глазу, и что-то писали, а после урока разбирали данный урок. Причем первое слово по ведению урока было за Зав. школой, т.е. моей особы. У меня все эти проведенные 10 дней, видно, на нервной почве, такие боли в желудке, что просто сижу на уроке и слушаю и записываю, а у самой силушек нет. Когда кончилось обследование всех начальных школ рудника, была заключительная конференция, и как она закончилась, у меня все нервные боли как рукой сняло. Все было хорошо, только уже в конце обследования произошел один казус. Пошли мы в филиал, там было 3 классов 2^х, и как раз на большой перемене, дети завтракали. Всё было хорошо. Мой обследователь зашел в один, в другой пустые классы и заглянул в 3^ю комнату, а смотрит, там у доски стоит мальчик. Он подошел к нему и спросил, что он дежурный и что же он не завтракает. Мальчик сказал, что он шалил и его учительница поставила к доске и оставила его без завтрака. Это была молодая учительница и вот надо же случиться. И вот на заключительном совещании, по обследованию нашей школы, конечно склонялась и фамилия этой злосчастной учительницы, ну да и зав. шк. было неприятно пережить это происшествие.

Да, тогда в школы и учебники получали, зав. школой должна была их за деньги раздавать учителям, а они уже детям, а также тетради, и ещё выдавали, тоже за деньги, раз в месяц или в 2 месяца, не помню, детям по куску хозяйственного мыла. У меня в школе счетоводом была мой друг М.М., которая честно, аккуратно вела все счеты и подсчеты доходов и расходов по школе, а так же составляла ведомости на зарплату всех работников школы и тех. служащих. На моей обязанности, нужно было приобретать всё необходимое для поддержки чистоты в школе, как-то тряпки, веники, лопатки и др. необходимые вещи. Часто я бывала на уроках труда в мастерских, где ребятки трудились, строгали, пилили, одним словом, с большим интересом работали. Ещё нашей школе помогали в то время из политотдела, были учащиеся в школе, родители которых работали в политотделе. Не раз мне трудоведы предлагали, чтобы для моей домашней надобности сделать мне какую-нибудь скамеечку, табуретку, на что я категорически отказала, и чтобы они никогда не предлагали. В бухгалтерии при поселковом Совете, мне всегда бухгалтер напоминал, чтобы отпущенные деньги для школы я расходовала, а то кончается год и их могут снять. А я всё как-то экономила. Это я записываю вот почему. У нас в 1^й школе 10-летке был директор школы товарищ Никитин член партии, до своего заведования я работала у него в школе. Вот когда нужно было кого-то послать заведующим школой во 2^ю пятилетку, то он там в г. Шахтах предложил мою кандидатуру и заверил, что я с этой работой справлюсь. Когда мне он привез из Шахт это назначение, то я и молила, и просила не назначать меня, но он, т. Никитин, меня уговорил и сказал, что будет во всем мне помогать.

Что и говорить, трудно мне было. Не так трудно с детьми и со школьным хозяйством, как особенно с учительским коллективом. У нас в большинстве были учительницы, с мужчинами как-то у меня всегда была договоренность, это и с трудоведами, и с физкультурником, и 2 учителями, а вот учительницы могли создавать всякие склоки, что мне очень было трудно их приводить к порядку. Правда, этих склочниц было 1—2, но, как говорится, в стаде поганая овца заведется, всё стадо перепортит. И вот на этой почве, я весь год т. Никитину всё галдела, что год доработаю, а потом пойду в какую угодно начальную школу рядовым учителем. И, видно, я уж ему так надоела, что он сказал мне, что обещает там в Шахтах добыть зав. школой, да, возможно, и партийного, а я же была беспартийной. И вот закончились у нас экзамены по 4^м классам, ещё не во всех классах, как прибыл из Шахт новый зав. школой. Он должен был у меня принять школу, и уже летом, этот зав. должен произвести ремонт, подготовить школу к учебному году. Когда он приехал, то дней 5 жил у меня, вернее, ужинал, так как на обед я домой не ходила, и отдыхал днем и ночью. И вот при передаче школы он меня чуть-чуть не обсчитал на 800 руб. Когда я с бухгалтером пос. Совета за неделю до появления нового зав. подсчитывала, он у меня находил 1200 р. излишки, которые нужно было по смете, обязательно израсходовать. И вот когда такое получается, я обратилась к бухгалтеру поселкового Совета. И он это дело раскопал, ну объяснил, что получилась какая-то ошибка. Ну, слава аллаху, сдала этому Колесникову школу, принял он и 3 га посеянного в поле урожая. Меня перевели рядовой учительницей в 21^ю школу начальную, где был зав. школой Ф.З.Варламов, прекрасный человек и товарищ. Там я проработала 4 года. И вот, слышим и видим, что новый зав. школой Колесников продал наш урожай, приобрел какой-то экипаж и где-то выцыганил пару лошадей. Разъезжает, куда ему только вздумается. Теперь в мастерских трудоведы ему для его квартиры сделали и столы, и разные шкафы, и трудоведы больше работают на зава, чем учат детей. Заболел бухгалтер поселкового Совета, который был при мне, назначен новый. И вот через год работы в школе была ревизия, и было обнаружено, что зав. шк. Колесников и нов. бухгалтер при составлении ведомостей на зарплату работников школы 2^й пятилетки делали вымышленные приписки на зарплату и др. расходы, будто бы для школы, уж не скажу именно, что и как, только ревизия обнаружила у зав. шк. Колесникова растрату или перерасходование на сумму 8 тысяч. Вроде, должны были его судить, но только куда-то он исчез из Рудника, ранее отправив тоже куда-то свою семью. Что сталось с ним, плутом и жуликом, не знаю. Да вот, что было обидно, что он же был член партии, и таким оказался проходимцем. Потом уже эта начальная школа 2^ая пятилетка была преобразована в неполную сред. школу. Да я в 1938 году по своему желанию уехала из Рудника, перевелась на Кубань в станицу тогда Лабинскую, теперь город Лабинск, а почему я туда попала, там в ст. Лабинской в 1936 году стал работать мой старший сын учителем истории по окончании пединститута в г. Ростове, куда и был назначен. Младший Федя учился в Москве, один год в журналистике, а потом, не знаю, как у него получилось, но перешел учится в пединститут им. Герцена на литературный факультет.

Комментарий, записанный со слов дочери Таисии Арсентьевны, Александры Петровны Ивановой, для меня – бабушки Шуры: «Страх, что Петра заберут: он был офицер царской армии. Когда Федя поступал на работу в органы, там выяснили про это, и не давали ему званий, обвинили в скрытии информации. Боясь за Володю, пустили слух, что он не родной сын Петра Афанасьевича, а вроде как бабушка его нагуляла. Б. Шура очень удивлялась, не могла понять, зачем родители на себя наговаривают. Вокруг них людей забирали, сажали. Их близких друзей предупредили об аресте, и они ночью покончили с собой – повесились. Когда Володя учился в Ростовском педагогическом институте, на историческом факультете, там копались в документах и обнаружили подделку – он год рождения приписал, будто он на год старше, и сделал в шахткоме справку, что он сын шахтёра. Его исключили из комсомола, из института, и отправили год работать в Россельмаш. Их под конвоем водили работать, а он нас с мамой утешал, что мол, получу ещё одну рабочую специальность, и отработав год, сдал 4^й курс экстерном на одни пятёрки и закончил институт». См. воспоминания бабушки Шуры в приложении.

На руднике жили мы хорошо, работала я и муж, дети учились, и всё было в норме. Были иногда неприятности по работе, но без этого прожить нельзя. В 1934 г. я с большой болью, и вся моя семья, переживали кончину С. М. Кирова. Книгу «Мальчик из Уржума» и я и ребята читали и перечитывали по несколько раз, а мне как-то особенно жизнь мальчика была понятна, и вот вдруг такой честный, стойкий любимец рабочих и народа, настоящий Ленинец не своевременно уходит в вечность[179]. Много было переживаний в 1937 г. Из всех арестованных, которых мельком, а которых и лучше знала, я не могла бы указать ни одного, заслуживающего недоверия. Возможно, и в то время мы, учителя, мало разбирались, что происходило, но только, услышав о том или другом пострадавшем, горевали. Были хорошо известные для меня, такие, как зауч 1^й школы т. Фека, или наш зав. школы 21 Ф. З. Варламов, да уже многих и забыла. Что мне особенно нравилось, и мы с мужем очень часто посещали, это рудничный рабочий клуб им. Ильича, где проводились собрания, встречи с иностранцами и встречи с большим начальством Ростова, Москвы. Приезжали на Рудник т. Орджоникидзе[180].

Кажется, в 1929 или 30^м годах происходила чистка членов партии. Ни одного собрания я не пропустила. Было так и интересно, и переживаемо, когда шахтеры по-рабочему подходили к этому вопросу. Было у нас на руднике много друзей, которых пришлось проводить заочно в вечность[181]. Вечная им память – все были люди чести и труда. Пока мой единственный, первый друг, которую я нажила на Руднике, в настоящее время, такая же пенсионерка, больная женщина М. М. К., у которой и личная, и семейная жизнь была тяжелой.

Да, век прожить – не поле перейти…

Надпись почерком Шуры на обратной стороне:

«Школа N1. Я училась в 5-6-7 класс. Рудник Коминтерн, теперешний Новошахтинск. Демонстрация 7 ноября 1937 года».

Возможно, ещё вернусь к годам рудничной жизни, как что-нибудь припомню, а сейчас буду переходить к переезду из Рудника на Кубань. Как это получилось, что я со всей семьей переехала. Когда я работала в 21^й школе, то во время зимних каникул решила посмотреть поехать, как живет мой сын, учитель на Кубани. Доезжая до Ростова в вагонах по пути было на дворе морозно, прохладно, но вот, проехав Ростов, смотрю я на окна вагона и вижу, как стекла окон оттаивают. И вот, когда ночью приехала тогда ещё в станицу Лабинскую, то почувствовала тепло. Послала я сыну телеграмму, сообщавшую ему о моем приезде, но она была перепутана, и меня сын не встретил. С вокзала вёз меня и еще 2^х пассажиров темной ночью, только наша подвода всё время двигалась по большим лужам воды. Куда меня вез извозчик, я совершенно не имела понятия и, скажу откровенно, немного перетрусила, когда 2^ое пассажиров по пути сошли, а мне еще предстояло куда-то ехать. Вот, думаю, мой возница куда-то завезет меня, подумает, что я с деньгами, отберет мои гроши, меня куда-то в воду сбросит, и всё. Но напрасно были у меня такие мысли. Доехали до 1^й школы, где сын жил при школе, вместе с директором этой школы. Они вместе приехали из Ростовского пединститута в станицу и так и поселились 2 холостых молодых учителя. На утро я направилась с сыном на станичный базар. И вот что меня особенно удивило, что месяц январь, у нас холодно, а здесь зеленеет травка, по улицам стоит вода, а в воде плавают гуси. Просто весна, да и только. Когда я попала на базар, то просто поразилась количеству привоза всякого сельского продукта. Ведь у нас на руднике привозы были маленькие, а здесь все в избытке. Везде возы с картофелем, мукой в мешках, луком, разными сушеными фруктами, живой и битой птицы, и молочные продукты и подсолнечное масло, тоже всего много. А воздух такой свежий, чистый. Дышится легко. А ведь у нас на руднике воздух был очень тяжелый, особенно весной и летом, так как отвалы породы около шахт, особенно это было заметно ночью, были покрыты синенькими огоньками, на воздухе среди породы горел какой то газ. Окна открыть и даже зимние рамы почти не выставляли, так как какой-то газ проникал в квартиру, особенно если ветер дул по направлению от отвалов на рудник. Вот всё взятое вместе, на меня произвело сильное впечатление, и я, погостив у сына несколько дней, вернувшись на рудник с мыслью переехать в этот земной рай[182].

Доработав до конца года, как раз у меня был опять 4^й класс, после экзамена стала собираться. Муж, правда, уехал за месяц раньше. Там в станице он нанял частную квартиру с 2^х небольших комнат с оплатой 50 р. в месяц.

8 июня 1938 года – Разрешение на выезд

Место очень в природном отношении замечательное. Недалеко протекает, да не протекает, а мчится горная река Лаба, с холодной, холодной водой. Так было бы хорошо, да вот только с топкой было очень и очень скудно. А мы же, живя на руднике, были избалованы изобилием угля. Печи у нас на руднике, например, плита на кухне, горели день и ночь, только следи, да вовремя прочистить надо, а летом на дворе были плиты, которые также горели день и ночь. Когда мы уезжали из рудника, то я одной техничке так отдала с тонну угля и еще тонны 3 купила по самой дешевой цене одна учительница из школы Южной Группы. А вот на новом месте об угле и мечтать нельзя было. Отапливали печи больше дровами или еще покупали, и то по наряду, подсолнечную шелуху (в станице был, да и сейчас есть государственный маслозавод). И вот это было большое счастье, если оттуда можно будет выписать на зиму тонну этой шелухи. Мы же были люди новые. И пока обжились, пока попали в списки работников школы, то это было чуть ли не на следующий год. Приходилось случайно по дорогой цене приобретать на зиму эту топку. А для ежедневного расхода, ходил муж в ближайший лес, собирал сушняк или выбивал сухие пеньки и в мешке на спине таскал эту топку. Да в первый год было особенно чувствительно. Но что же, ничего не поделаешь, раз уж так случилось, то надо было наслаждаться природой, прекрасной горной речной водой и воздухом. Мне, как и на руднике, был дан класс 4^й тоже из переростков, но все же эти дети были совершенно не те, что на руднике в первый год моей там работы. Кроме этого класса, мне еще дали класс переростков, которые занимались во вторую смену. Начинались уроки с 4^х часов. Правда, были ребята непослушные, еще не особенно серьезные, но все же работала я с ними нормально, и результаты были хорошие. Когда я приехала в Лабинскую станицу, то дочь моя Шура оставалась на руднике, так как у нее были выпускные экзамены из 7^го класса. Она жила недели две по соседству в семье одной учительницы, сдала благополучно экзамены и с подружкой дочерью этой учительницы, где она жила приехала в станицу. Дочь поступила в 1^ю школу 10-летку в 8^й класс, я работала в школе №5, а муж работал в этой же школе №5 счетоводом.

1938 год, Новошахтинск. Володя, Пётр Афанасьевич, Федя, Таисия Арсентьевна, Шура в 6—7 классе. Виден несгибающийся палец Петра Афанасьевича – последствие ранения во время первой мировой войны.

Был выпущен новый учебник по истории Шестаковича[183], и вот меня и ещё одну учительницу Е. В. Буг. послали в Новороссийск на 2^х недельные курсы, чтобы хорошенько подковаться по изучению этого учебника и вообще по истории. Итак в 1938 г. две недели была в Новороссийске. Первый раз в жизни видела Черное море, да мало того, что видела, но и старалась использовать эти морские блага. Я из своей комнаты, где нас размещалось человек 8 учительниц, на другой же день приезда в Новороссийск поднялась до восхода солнышка, быстро собралась и побежала на Черное море, там уже были люди, окунулась немного, поплавала и опять скоренько на квартиру и еще спала после купанья часа 2. У нас занятия на курсах начинались в 8 ч. утра. Этим своим купаньем я заразила всю комнату, и вот мы уже все поднимались и бежали к морю, а потом у нас был 2^х часовой обеденный перерыв, и мы прямо с занятий скорее к морю, там окунемся, немного покупаемся и бежим кушать, а вечером, когда кончались занятия, опять купаться. Так мы морскую прелесть использовали и, не теряя ни минутки, по 3 раза в день бегали и купались в прекрасной воде Черного моря. Курсы много нам дали нового, нами, сельскими учительницами, никогда и не слышанного. По учебнику мы давали, слушатели, перед всеми уроки, под наблюдением ведущего нас преподавателя. После прослушивания этого материала, по новому учебнику Шестаковича, мы должны были на учительской конференции сделать подробный доклад учителям 4^х классов района с проведением показательных уроков, так что нужно было серьезно прослушать, воспринять, чтобы при проведении работы на конференции с товарищами учителями 4^х классов[184]. Не могу не записать, это у меня осталось так ярко в памяти, что как будто это вот было вчера[185]. Сидим мы на занятии в нашей комнате в Новороссийске; класс большой, двери в классе верхняя часть застекленная. Вот уже перед концом урока я как-то глянула на дверь, и вдруг вижу за дверью в часть застекленную смотрит, кто же? мой младший сынок Федя, который учился в Москве; я прямо протерла глаза, уж не показалось ли мне. Смотрю, а он за дверью стоит, смотрит в стекло и улыбается. Оказывается, я ему послала небольшое письмецо, перед отъездом в Новороссийск, а он должен был ехать к нам в станицу на каникулы из Москвы. Вот он решил заехать в Новороссийск, чтобы там встретиться со мной, а там уж вместе ехать домой в станицу. Была для меня большая радость. Прожил он дня 2, там его мы поместили среди мужчин учителей наших курсов и он тоже попользовался дарами Черного моря. Решили ехать на теплоходе морем с Новороссийска до Туапсе.

Как и он, и я готовились к этой первой нашей поездке на пароходе, да еще по Черному морю. Он, Федя, накупил в аптеке каких-то таблеток, от морской болезни; вообще эту поездку мы ожидали со страхом, но в тоже время и хотелось пропутешествовать морем. И вот поплыли. Был огромный теплоход, вот просто из памяти выпало его название[186]. Мы разместились на палубе. Никакой качки, никакой морской болезни и даже не представлялось. Были как на земле. Я с одной учительницей пошли осмотреть, что это за чудо пароход. Он был огромный пассажирский, в котором, как говорил Федя, вмещалось более 2½ тысяч пассажиров, а какой он был роскошный, мы просто заглядывали во все возможные уголки с раскрытыми ртами. Особенно нас поразил вид и вся обстановка, это в каком-то огромном помещении, где играла музыка, разнаряженные люди танцевали, а это помещение было какое-то сказочное, долго мы толковали о виденном на теплоходе. Плыли мы всю ночь и только перед утром прибыли в Туапсе, а оттуда уже поездом приехали в Лабинск. В то время, когда я была на курсах в Новороссийске, мне город не особенно понравился. Такие там неприятные ветры, и по улицам метет песок, растительность какая-то не свежая, деревья, кустарники и цветы, что в скверах, просто жалкие запыленные и забитые вот этим песком. Если бы не Черное море, то впечатление о порте, нет, о городе было бы не важное. Раз нас, курсантов, возили на катере на завод, где вырабатывали цемент. В том месте, где были цементные заводы, стоял пыльный туман – работа там не из легких.

Говорил как-то после войны мне сын, что тот пароход, на котором мы плыли из Новороссийска в Туапсе, был потоплен в море, но, вроде как, поднят на поверхность моря[187]. А какая там была красота и роскошь, просто для такого человека, как я, и тому подобные, это было что-то волшебное. Да, я видела своими глазами, и слышала музыку своими ушами.

Во время учительского совещания перед началом учебного года, мы после отчета зав. ГорОНО и др. организаций все учителя по классам 1-2-3-4^е были разбиты на секции, где мы составляли ½ ч. план на обучение и на объединенных секциях сделали подробный доклад по истории – учебник истории – Шестаковича, я была докладчиком, а Е. В. Буг. была содокладчиком и на секции по 4^м классам мне пришлось проводить показательный урок, уже не помню, по какой теме нового учебника. В Лабинской неполной средней школе №5, а позже №30 я проработала с 1938 г. по 1951-й.

Лабинск, 1938—39 год, Семилетняя школа N30. Таисия Арсентьевна во втором ряду 4-я слева.

Помню, ещё в 1939 году, нас учительниц 4^го класса по выдвижению заставили работать в 5^х и 6^х классах Н. С. Ш.[188] Мне дали дисциплину по истории в 5^х и 6^х классах. Я отказывалась, что это выдвижение для меня будет не по силам. Но мне в РайОНо сказали, что, мол, справлюсь, а если будет нужна помощь, то окажет метод. кабинет и родной сын историк в старших классах 8-9-10^х. Скажу от души, что я боялась, что ведь программа для меня совершенно незнакомая по 5—6 кл., да и сумею ли я с ребятами справиться. Ну хорошо было то, что, учительствуя на руднике, у нас 2 года была по 4^м классам предметная система преподавания, и я там вела русский язык, что было не так легко, так как особенно тяжело было с проверкой тетрадей, а здесь только нужно было интересно и ясно ребяткам изложить материал, ввести в урок не только книжное, но и дополнить историческим материалом из литературы. А исторической литературы у нас было больше чем достаточно и у меня уроки проходили как-то быстро, не успеешь опросить и начнешь объяснять новый урок, как уже звонок, и ребята просят, чтобы на перемену не выходить, а еще послушать. Успеваемость была по всем 5 и 6^м классам хорошая. Здесь же в Лабинской школе, нам вот всем учительницам, работающим по выдвижению, было предложено поступить на заочное институтское обучение, чему я на отрез отказала, сказала, что у меня дочь кончает 10-летку и она будет, если будет возможность, получать высшее образование, а я учительница начальных классов и с этим уйду и на пенсию. Работала я по истории 1 год, потом прислали учителей с дипломом учителя истории, и я опять в 1940 и 41^м годах вела начальные классы. Последний выпуск перед войной такие хорошие у меня были ребятки, что просто жаль было их выпускать, хотя я с гордостью и радостью вручала им по окончании 4^го класса свидетельства и 9 человекам похвальные грамоты. А потом, когда эти ребятки закончили 10^й класс по разным школам десятилеткам, то и там они были молодцами: 3^ое с золотыми медалями и 4 человек с серебряными. Уж какова судьба их, не знаю, но должны быть в жизни людьми с человеческой душой и не боящиеся труда и жизненных трудностей. В начале учебного года или, вернее, во 2^й четверти, нам 4^м человекам предлагали места завшколой в станицу Вознесенскую, там за какую-то провинность должны были снять завшколой. 3^ое подо всякими предлогами отказались, а я не имела никакого предлога и согласилась.