Бородиновка. Года 1925—26, 27, 28-й. Рудник. 1928 год и 1930-е

Когда делаю эти записи, то что-то не припоминается по очереди событий, а вот когда мне не спится, то всплывают всякие жизненные моменты, и я уж, хотя с отступлением, но с радостью записываю.

Моё учительство в Бородиновке, как по работе в школе, это одно из отрадных воспоминаний, много я отдала сил и энергии для школы, родители шли [навстречу] со всеми моими просьбами и советами, охотно исполняли.

Вот, например, у меня в 27 и 28 учебном году у девочек была введена форма, синие платица и черные фартучки, а для праздника беленькие – зоновые[161]. На последнем родительском собрании, я просила матерей учащихся, и вновь поступающих в 1^й класс, чтобы они старались по мере возможности покупать материал для платиц школьникам обязательно темно-синего цвета. Какой сорт материала, это уж по их средствам, но только был бы синий цвет, и черного сатину или коленкору[162] на фартучки, а мальчикам не длинные чтобы шили штанишки. Черные и серенькие рубашки для школы, забыла, как назывался этот серенький материал, из него всё шили мужские рубашки. И вот как идем мы на демонстрацию в Каменск, дети моей школы (говорю без хвастовства, а честно) имели вид лучше и дисциплинированней, чем Каменской станицы.

Ещё нужно записать, что когда я работала в Бородиновской школе, шефами нашей школы были дети железнодорожного детского дома. Нужно сказать, что материально дом был хорошо обеспечен, дети имели хорошо обставленные спальни, прекрасный был стол, вели занятия с уч-ся не по школам, а при детдоме, было 2 учителя, воспитатели и зав. детдомом. Был у них организован духовой оркестр, и вот когда наши шефы приходили к нам на хутор и заиграли в свои трубы, то сбегались все хуторяне, которые были не в степи. Они ставили свои детские спектакли. Уполномоченный хутора организовывал детям хорошую кормежку, молоко, яичницу, мед и обязательно белый хлеб. Были довольны и шефы, и мы все, и школьники, и взрослые. 2 раза водили мы своих детей 2—3 и 4^й классы к нашим шефам на их детдомовские праздники. Нашим ребятам готовили хорошее угощение, давали, как это положено, по порциям, что наших ребят удивило, хотя и большие порции были, и вкусные, но не то, что дома – с одной чашки и деревянными вилками.

Программа школьных занятий тоже была для нас учителей мало понятная, спотыкались, что-то выполняли, но всё как-то не клеилось. Уж я вот сейчас и забыла, была какая-то Комплексная система обучения[163], припоминаю, что при составлении четвертного, недельного и повседневного плана занятий, все наши дисциплины – чтение, грамматика, арифметика, история, география, ботаника или естествознание, – все это разносилось по 3^м колонкам, кажется, под заголовком Труд / Общество и Знание (наука). В каждой школе бралась различная тема комплекса. У нас была большая тема, но это для 3^х-4^х классов, тема «Наш хутор». Надо было учащимся по звеньям вести строгий учет: количество общего посевного поля, количество животноводства: и коров, и быков, и овец, и свиней, и всякой птицы, что водилась у казаков. И вот в каждой школе по мере прохождения темы или даже подтемы все зарисовывалось в рисунках с показом количества – число, а также диаграмма. И вот было, конечно, в той школе лучше, у которой было больше талантливых детей к рисованию, или сам учитель обладал этим талантом. Вот например, у нашего руководителя секции были очень хорошие художники, его родные собственные дети, правда, все 3^ое ученики, так они такие нам разрисовали картинки, что мы диву дивовались[164], а вот у кого с художеством в школе [никак] и сам был бесталанный, просто хоть плачь, нельзя было товар лицом показать. Спасибо, у меня были 2 мальчика очень хорошие художники. Это прекрасный Федя Пятницкий и его помощник Яша Филиппенков. Они, эти ребятки, весь наш комплекс оформляли и делали соответствующие рисунки в школьной стенгазете. Спасибо, что у нас были шефы детдомовцы, которые были хорошо обеспечены и бумагой, и красками, и клеем. А ведь школы в то время очень бедствовали с бумагой, исписывали мы всякий печатный листок и из книг и газет. Да и книг получали на школу так, что приходилось 2—3 книжки на 5 человек. И в школе оставались переписывали задачи, примеры, и бегали по-соседски друг к другу. Был у меня выпуск от 1^го по 4^й класс. В 5^й класс уже дети держали экзамен в Каменской станице. Какие были волнения у зав. школой, когда их питомцы поступали из хуторской начальной школы в станичную трудовую. Не было случая, чтобы моей школы ребятки не выдерживали экзамена, а как в последствии я узнала, из этого выпуска 1928 года было 6 человек учителями, агрономами, а брат и сестра Волченские – даже какими-то научными работниками. Да, дети при всех трудностях учились старательно, а ведь многие из мальчиков приходили в школу не с 1^го сентября, а в середине, а то и в конце октября. Вспоминаю уже перед 7^м ноябрем Октябрьской Революции приводит один папаша хлопца Яшу Пятницкого в школу и говорит, что теперь уж Яшка будет только школу знать, подмог по степи и на гумне батьке, а я ему говорю: вот беда, как много ему придется догонять по 3^му классу, а отец мне отвечает, ты, Арсентьевна, не журись, он у меня Яшка суматной[165], скинет сапоги и догонит ребят.

Был ещё у меня такой мальчик по имени Павел, но так как в семье у них было 2 Павла, то моего малыша 1^го класса звали Патик. Беда за ним водилась такая, что всегда у него под носом было сильно сыро. И вот как-то захожу я в класс, смотрю, на большом листе бумаги нарисована грязная рожица, и с носа, по губам текут сопли, а подписано было печатными буквами «Патик с воздрями» – что такое воздри, я не имела понятия, оказывается, это сопли. А во время Отечественной войны мне передавали, что Патик вернулся с большими наградами, правда, без ноги или руки, не помню, в звании полковника. Вот тебе и Патик с воздрями.

В 1965 году я с дочерью и её двумя сыновьями, учениками 8^го и 11^го класса, летом из Таганрога поехали на родину дочери и 2 недели прожили в Бородиновке, какое произошло изменение, просто и глазам не верится. Правда, о многих моих хороших ребяток получила печальные вести. Многие не вернулись с фронта. А некоторые девочки по болезни[166] умерли.

В 1927—28 году мы с Александрой Петровной поступили на вечерние курсы при Каменском педучилище – эти курсы были годичные, 3 раза в неделю, начинались занятия с 5 или 6 ч. вечера. Это были дни вторник, четверг и суббота. Для нас, живших от станицы в 5 км., да ещё по другой стороне Донца, нужно было осенью и весной переезжать под Каменском на лодке, был специальный перевоз. Зимой прямо по Донцу по льду бегали, да не ходили, а бегали, так как нужно было все наладить и по школе, и по дому, да ещё какое-нибудь общественное мероприятие. Суббота, это для нас было не страшно, так как после занятий, а они оканчивались уже в 11^м часу ночи, могли переночевать в Каменске и спокойно вернуться в воскресенье в хутор. А вот вторник и четверг, нужно было подняться до восхода солнышка, добежать до переправы, и потом бегом бежать лесом до хутора, так как в 8 ч. утра уже начинались занятия в своей школе. Но, видно, молодость, желание учиться и больше поднять свою квалификацию, было большое желание. И мы с Александрой Петровной, преодолевая все трудности, грызли новые науки, изучали методики и, одним словом, подковывались. Были у нас хорошие преподаватели, даже 2 профессора. Мне особенно трудно давался Исторический материализм[167]. Когда читал нам преподаватель, то так было всё ясно и хорошо понятно, но когда дело доходило передать партийным языком изучаемый материал… Были у нас экзамены. По методикам и там всему другому. Я просто чувствовала себя отлично, и экзамены у меня проходили вполне успешно, но вот когда пришлось сдавать по обществоведению, то я просто со страхом и трепетом шла на этот экзамен. Ведь как-то и стыдно, и неловко, что уже сама и учительница, и уже мама 3^х детей и вообще взрослый человек, а не умеет как-то рассказать по-ученому. Своими словами, как я понимала, могла бы хорошо рассказать, а вот по-партийному не научилась излагать. Я в это время была в группе сочувствующих[168], у нас проводились и занятия при Старо-станичном Сельсовете, и в это время я была членом Сельсовета и вела работу с женотделом Старо-станичного Сельсовета. Да, трудна была для меня шапка Мономаха[169], но все кончилось благополучно, и я имею на руках свидетельство об окончании годичного педучилища г. Каменска 1929 года. Как раз перед экзаменом по естествознанию, мы с Александрой Петровной мы шли лесом на занятия в Каменск, в лесу нас застал дождь. Я спряталась в большом дупле дуба, но оно было сырое, посидела там минут 15, и, видно, от сырости заболела у меня спина. Утром так себя скверно чувствую, что Александра Петровна пошла одна в школу, а я пошла к врачу в больницу. Осмотрев, врач нашел, что у меня простуда (радикулит), приписал какое-то лекарство и сказал, хорошо бы сделать ванны. Ну Александра Петровна меня и лечила, – делала ванны. Теперь подходит день, завтра экзамены по естествознанию, а у меня такие по временам боли, и не могу разогнуться. Александра Петровна сходила в педучилище, нашла нашего преподавателя и вот ему доложила о моем здоровьи. Он спросил, где мы квартируем в Каменске, взял адрес и обещал прийти на квартиру и принять от нас экзамен. Я её и ругала, и благодарила за её хлопоты, и говорила, что он и не подумает притти. Но всё же навела в комнате Александра Петровна образцовый порядок, я еле двигалась. Вдруг смотрим, пришел преподаватель, кажется, по фамилии Бочеров и первую стал экзаменовать меня. Уж я еле терпела свои приступы боли, ну все же на хорошо сдала, а Александра Петровна на отлично. Уж и не знали как мы извинялись и благодарили за его внимание и благосклонность. Нас эти курсы заканчивало человек 60. Вот мы стали складываться, чтобы провести нам выпускной вечер. Материально были, насчёт денег все бедными, ну а продукты собрали. Всего наготовили обильно, так как на хуторах у нас у многих было и свое хозяйство. И вот, помню, кто-то где-то достал 250 гр. паюсной икры. Накрыли мы столы и где должны были сесть директор техникума и преподаватели, в ту сторону стола поставили на 2^х размазанных маленьких блюдечках эту дорогую икру. И как всех наших курсантов просили и предупреждали не притрагиваться к этой драгоценности – икре, так как она для преподавателей. На этом вечере большую гостеприимную роль играла моя Александра Петровна.

Ещё не помню, но, кажется, я работала на Красновке, у нас в летние каникулы в здании этого же педагогического училища была переподготовка учителей Ростовской области в 2 потока. Я как раз попала в 1^й поток. Эта переподготовка была по 1½ месяца, а во второй поток попала моя хорошая знакомая учительница из Харьковки, из нашей хуторской секции. И вот эта учительница во время переподготовки 2^го потока познакомилась с учителем из рудника Нецветаевского Ростовской области. И они как-то там договорились и поженились, он был вдовец, у него после родов умерла жена, и у него осталось на руках 3^ое мальчиков ребятишек. Она уехала на рудник и там учительствовала. Летом 1928 г., когда я работала на Бородиновке, она, Ольга Семёновна с мужем и детьми приехала к сестре в Каменск и пришли ко мне на хутор всей семьей. Так-то хуторская жизнь им, вроде, и понравилась, но вот мои материальные средства были очень скудные. Мне же уже нужно было 2^х ребят учить в Каменске, особенно старшего. Он жил на квартире, содержать его было трудно. И вот муж Ольги Семёновны стал уговаривать меня переехать работать на Рудник, там, мол, есть тогда 9^летка, ребята будут жить при родителях, и за квартиру уже плата отпадает, а работать как мне, так и мужу на руднике найдется. Я написала с ними же заявление, которое передали в г. Шахты, и через несколько дней получила из Шахт назначение в Рудничную школу: в центральную при шахте ОГПУ[170]. Ну я с ребятами отправилась, а муж ещё оставался на месяц в хуторе, так как нужно было ликвидировать наш урожай и на бахче, и на огороде, был у нас в это время поросенок и куры, и все это нужно было ликвидировать. Приехала я с ребятами на станцию Горная, а там раз в сутки ходил поезд на Рудник. Мы же взяли с собой кое-какие вещи, кровать, стол, стулья. Наняла я в Горной подводу, нагрузили эту подводу вещами и с подводчиком остался младший сын Федя, он тогда был в 4^м классе, а я со старшим и дочкой поехали поездом, вот прямо в семью этого учителя мужа Ольги Семёновны. Получила я место во 2^й пятилетке школе, пришлось мне прожить в этой семье больше месяца, так как одной из учительниц давали квартиру ½ домика, у нее была большая семья, а я должна была занять её комнату. И вот это длилось больше месяца, когда я, наконец, получила в казарме №16 комнату. И стала жить уже самостоятельно. Приехал муж и поступил работать на почту, а дети Федя учился в 5^м классе, а Володя в Каменске окончил 8 классов и на руднике кончал 9^й класс. Мне дали в школе 4^й класс. Да, это был класс, так класс. После моих хуторских овечек, это были какие-то хитроумные зверюшки в овечьей шкуре.

Прежде всего возраст учащихся с 11 лет до 16 включительно. Дети шахтеров, а в то время шахтеры были отпетые головы. Да ещё была спущена сверху какая-то система просвещения, обучения учеников по Дальтонплану[171]. Если бы, мы старые учителя, не обходили этого плана, то оканчивали бы наши начальные классы дети совершенно безграмотные. Обучение состояло главное в том, чтобы весь класс в 45 человек, как у меня было, был разбит на звенья, по 6—7 человек в звене. Звеньевой этого звена должен быть мало-мальски из средних учеников, а то и из более сильных, а остальные могли быть всякие. Дается каждому звену задание. Вот Звеньевой углубляется серьезно в работу, выполняет грамматическое упражнение или пересказ, или сочинение, а его подопечные не зевают, кто ещё чуть-чуть связно списывает, а то такое напишет, что не знаешь, с какой стороны и связать. Ну а уж о грамотности и не спрашивай. А что касается арифметики и решения задач и примеров, то это было не разбери-разбериха. Оценка ставилась с учетом выполнения работы звеньевым, ну и ясное дело, что кое-как на удовлетворительно звено вытягивало, а звеньевой старательный, серьезный ученик должен за выполнение задания получить хорошо или отлично, а по звену средняя оценка удовлетворительно. Да, грамотности нет, план выполняли, завуч. по нач. школе получал из Шахт благодарности и всякие материальные награды, а мы, серенькие, бились, как белка в колесе.

Было ещё у меня первое крещение в моем классе. Был такой паренек, которому уже перевалило за 16, брат у него был моряком, он носил тельняжку и старался походить на отчайного матроса. Ясное дело, что он был вожаком на всякие пакости в классе.

Вот даю я контрольную задачу. Пишу задачу 1 вариант. Доска большая. Прочитываю задачу, читают с доски 2 учащихся. Работа началась. Я стою у доски, класс большой, светлый, не то, что в хуторах. Смотрю, на предпоследнем ряду один великолепный паренек не работает, перебрасывает из руки в руку карандаш. Я думаю, в чем-то он, наверно, не разбирается, и с карандашом в руке подхожу к нему, тихо спрашиваю, что вам не понятно, он смотрит нагло на меня, я наклоняюсь над тетрадью, а тетрадь раскрыта и во всю ширину двух страниц, карандашом написано похабное слово из 3^х букв. Я так растерялась, выронила свой карандаш из рук и, не поворачиваясь, задом стала по проходу пятиться к доске. Не помню, как я сдержала себя до конца работы, собрала контрольные работы, звонок, и вышла, как в тумане, из класса, вошла в учительскую. Там сидела моя хорошая впоследствии друг из друзей, друг и до сей минутки, когда я записываю эти строки, я подошла к ней, положила на стол работы и зарыдала. Не могла удержаться, видно, нервы за 45 минут так напряглась, что я разразилась слезами. Выпив воды, потихонечку ей рассказываю о своем 1^м крещении своими рудничными детками. На этот раз моя подружка М.М.[172] меня успокоила, но осадок остался тяжелый. Боже мой, а когда был урок рисования, каких я только записочек не отбирала, а то девочки сами приносили записки-рисунки, и клали мне на стол. Да, я была уже женщина, у меня было уже 2^ое мальчиков подростков, но такого, что было нарисовано в этих записочках, я даже и не представляла. Уже не помню, что ещё позволил себе этот же паренек, и я доложила директору Ивану Федоровичу Кречетову, прекрасный был и как начальник, и как человек. Тогда было школьное управление. Был председатель ученического управления из 9^го класса. Тогда были по школам ученические суды. Суд этот проводился или в классе, а чаще в учительской после уроков, там всегда присутствовали Завшк., зауч, преподаватель или учитель нач. класса, из какого класса разбирался проступок ученика. Все в сборе, я сижу в сторонке. За столом сидит зав. шк. и здесь же за его столом стоит судья. Входит мой обвиняемый, останавливается у двери. Его председатель судья, спрашивает, чтобы он рассказал подробно, как совершил он непристойный ученику проступок. Мой паренек становится в наглую позу и так это каким-то знаком руки указывает на меня и говорит: «А вот пусть хозяйка расскажет». На него и завшколой прикрикнул, и судья крикнул ему, чтобы он стал как надо, и чтобы из себя хулигана не строил. Как всё разбиралось и какое решение было, не помню, ещё были 3 или 4 человек. Немного с лучшим поведением было в классе ещё человека 3 мальчиков и 2—3 девочки, и все уже переростки.

Тогда же были с 4^го класса экзамены, по всем дисциплинам. Как я переживала, как я с ними готовилась к экзаменам. Экзамены прошли благополучно, 2 или 3^м учащимся были даны на лето работы, а перед 1 сентября была проверка этим ребятам. Дальше мой знаменитый Вакула не учился, закончив 4^й класс, куда-то поступил или в Шахты или в Ростов. И вот прошло года 2, я с мужем была в рабочем клубе на спектакле какой-то приезжей трупы. Было много наших рудничных учителей и других знакомых. В антракте я осталась в зале, сижу, разговариваю с кем-то из товарищей. Подходит ко мне какой-то молодой человек, в очень приличном костюме, при галстучке, причесан как полагается. Подходит и говорит: «Здравствуйте, Таисия Арсентьевна». Я его не узнала, а он говорит: «Не узнаете, Таисия Арсентьевна, своего бывшего ученика и вашего мучителя и отъявленного хулигана. Увидел вас и вот, пришел перед вами извиниться, поблагодарить за ваше терпеливое обучение меня в 4^м классе, а теперь я работаю на руднике в столовой „Ленпуть“ помощником повара, закончил какую-то учебу в Шахтах, получил хорошее свидетельство об окончании и своей работой очень доволен». Уселся около меня и много ещё рассказывал о своей учебе на повара. Звонок, и он, опять тысячу раз извиняясь, просит простить его за то, как он портил кровь учительнице, и до того был взволнован, что, прощаясь со мной за руку, нагнулся и поцеловал мне руку. Ещё, видевшие мои товарищи по школе, как я весь антракт пробеседовала с каким-то приятным молодым человеком, и как мы с ним распрощались: смеясь, говорили, что я, мол, не терялась, муж там где-то в фойе, а я тут с молодым человеком, и хотя я сказала, что кто его ещё помнил, что это мой знакомый Вакула, так, что и ушам не поверили и глазам, [на] 2^м антракте даже некоторые подходили близко к нему, чтобы лучше рассмотреть знаменитость.

После выпуска 4^го класса мы с М.М. получили 1^ые классы. Здесь уж у меня всё пошло ладно. Помню, как мы с М.М. к 7 ноября всем своим первоклашкам сделали гостинчика небольшие кулечки. Сами с ней за несколько дней обратились в торговые организации, к родителям наших малышей с просьбой отпустить нам необходимых продуктов, чтобы приготовить подарки детишкам. Вот нам отпустили уж не помню сколько кг. сахара, манной крупы и яичек, и вот с этих продуктов напекли по своим рецептам печенья. Сделали кулечки и наполнили их печеньем. На утреннике в день праздника детям раздали. Младших детей на демонстрации не водили.

Да, сделаю маленькое отступление, хочу о своих родных ребятах. Володя учился в Каменске с 4^й по 8^й класс. 4 года жил на квартире. По праздникам приходил на хутор в Бородиновку. Федя тоже в 4^й класс поступил в Каменскую кооперативную школу, ходил из хутора домой. Учился он хорошо, да они оба учились хорошо, а главное, были отличниками, общественниками, хорошими пионерами. Кооперативную школу пионерскую организацию за общественную работу премировали горном и барабаном. И вот моему Феде выпало счастье быть барабанщиком его отряда. Сам он был маленького роста, но паренек шустрый и любитель играть на всяком инструменте струнном. Вот когда нужно было тренироваться играть на барабане, то он брал пустое ведро, выстругал палочки и выбивал, что нужно для марша. И вот во время демонстрации 1 мая они с горнистом шли впереди всего пионерского отряда в Каменске. Было много людей, и казаки из моих знакомых хуторов. Потом, когда пришли к месту трибуны, после выступления с приветствием из Райкома и председателя Исполкома, с приветственным словом выступил мой сынишка, так как он был маленького роста, то его председатель Исполкома поднял, поставил на перила трибуны, и казаки всё удивлялись, как наш Фешка говорит, вот как Фешка. Возможно, это я пишу как мать, но нет, это просто я без прикрас, как учительница.

1926—27 года. Володя, Федя, Шура Устименко (дети Таисии Арсентьевны). Помню устный комментарий бабушки Шуры: «Мы такие надутые, потому что нам мороженого не купили».

Отступление в хуторскую жизнь окончено, теперь всё описание пойдёт рудничное. В то время пионерская организация на руднике проводила большую общественную работу. Мы, учителя, были прикреплены к отрядам рудничных пионеров. На руднике был небольшой дом пионера, там у нас проводилась вся работа. Еженедельно собирались по, кажется, четвергам, вожатые, а с ними и прикрепленные учителя делали небольшие отчеты за проделанную работу, намечался план работы на следующую неделю, разучивали вместе какую-нибудь новенькую революционную песню. Кружок драмкружка готовил какую-нибудь пьеску, выступали с артистами-пионерами то в одном, то в другом ближайшем селении. И если это моему отряду нужно было обслуживать, то и учительница прикрепленная была вместе с ребятами. Огромную работу ребята проводили по ликвидации неграмотности. Кроме того, что на руднике были организованы школы ликбеза, в которых работали мы, учителя, по вечерам, а пионеры были распределены по казармам, где в квартире шахтера обучали 2^х—3^х неграмотных. Мой сынишка, как любитель музыки, играл в Рудничном оркестре, на какой-то трубе. Очень ему полюбилось переплетное дело, тоже в пионерском доме он подучился и с удовольствием занимался переплетением книг, приспосабливая самостоятельно там всякие прессы. Переплетал книжки в школьной библиотек, и так знакомым учителям. Он же обучал 2^х неграмотных в нашей казарме и помогал дома, особенно по вечерам мытье обуви – сапог. На руднике была грязь и все мы ходили в сапогах.

Я с большим удовольствием работала в организации Женотдела, вела занятия с ликбезом, вела занятия в вечерней школе со взрослыми шахтерами. Были у меня уроки по русскому языку и географии. Как ни много было работы и семья, но я всё делала с радостью и старалась выполнять всё добросовестно.

Позже нас, учителей, по воскресеньям посылали работать на шахту на поверхность, на так называемый прорыв. У меня была уже приобретена специальность шахтерки, на сортировке. Работали мы на шахте №3, на шахте №4 и на Южной группе.

Первое время для меня была эта работа без привычки трудная. Мне нужно было под ковш подогнать пустую вагонетку, довольно тяжелого веса, наполненную штыбом[173] вагонетку столкнуть, и она должна была по рельсам ехать на эстакаду[174], а в то же время быстро подставить пустую вагонетку. Вот первое время я при всем своем старании, но, видно, без ловкости, никак не могла сдвинуть наполненную вагонетку с места, я уж и так, и сяк всеми своими боками её толкала, но неудачно. Мне женщины-шахтерки, в большинстве родительницы моих учеников, показывали и так, как я смотрю на их работу, легко как-то поворачивали и отталкивали вагонетку, как игрушку. Когда я после 2^х первых выходов приходила домой, то все мои бока на теле были покрыты сплошными синяками, так как я ударялась о вагонетку. Потом приобрела уже специальность и работала, как заправская шахтерка. Ещё несколько раз нас на шахту №3 посылали на погрузку угля в ж.д. вагоны, давали нам вагон, товарный на 4 человек. Мы должны были на ручных носилках и ручных тачках, с выгруженного из шахт угля поднести к вагону, потом по сходням вносить глыбы угля в вагон, и там рабочий ж.д. приемщик угля его укладывал. Работа эта была не из легких, и никаких там хворостей и поблажек, кто нагрузил вагон, тот и без спасибо, расписавшись, мог отправляться домой.

Да, это вот так легко и гладко теперь писать, а работа эта была тяжелая.

Ещё, помню, под самый Новый год нас, учителей, пораспределили на работу шахты тогда им. ОГПУ, а сейчас им. Ленина в г. Новошахтинск. Те, какие были похитрее и, как говорится, себе на уме, да и не прочь вообще под всякими предлогами увильнуть от работы, то те взяли себе работу полегче, уборку в здании Шахты, к празднику, там мыть, скрести, ну одним словом, работа посильная и, ясное дело, женская, а мы при распределении, как никогда не могли отказаться от намеченной для нас работы. Двое попали опять на погрузку угля на шахту №3 в железнодорожные вагоны. Ещё кто-то из другой школы, один мужчина учитель и учительница.

И вот мы грузим, стараемся скорее выполнить положенное нам задание, от движения и носки тяжелых глыб угля от нас пар идет, а были мы обуты в сапоги, а настолько наши ноги промерзли, что когда мы уже на рассвете пришли домой, то еле могли снять сапоги, чулки и ноги примерзли к сапогам. Да, бедняжка Мелит. Леонид., моя напарница, она вообще болела суставным ревматизмом, а тут ещё ей добавило, промерзли так сильно ноги. Но ничего, немножко на новый год чувствовали себя неважно, но к вечеру всё будто бы стало опять на свое место и, не помню, у кого из товарищей по школе собрались не встречать Новый год, а просто отметить, что он наступил. Не помню, какой это был год. На прорыв я выходила, не помню, сколько раз, но на отгрузке штыба в шахте №3 была 14 раз. Ещё помню, как мы, несколько человек, были на сортировке на шахте ОГПУ, мы сидели и быстро руками отбрасывали плитки породы из движущегося конвеера. По этому конвееру двигались всякой величины глыбы угля, и нужно было иметь, наверное, большую сноровку, чтобы из ковша распределять величину идущего угля, здесь должна быть и ловкость, и сила, и, конечно, привычка. Нам первый раз, работающим на отборке породы, и то было трудно, а вот женщина, которая стояла у большого ковша и распределяла величину угля по сортам, было крепко тяжело, и она, видно, чтобы при особой трудности, так сильно выпускала ругательные слова, что мы сначала все просто не верили, что приходилось слушать. Самый отъявленный шахтер, и то мы никогда подобной ругани от него не слышали, как от этой женщины. Да скажу откровенно, что при большой трудности, небольшое ругательное слово, даже произнесенное шепотом, как-то помогает преодолеть трудность. Не помню, сколько нас человек учителей, мужчин и женщин, за нашу добросовестную работу – на прорывах 2 раза опускали в клети в глубь шахты им. ОГПУ, теперь им. Ленина в г. Новошахтинске. Первый раз было ощущение неприятное при спуске, и мы с большой радостью поднимались на поверхность. В шахте всё время нужно было ходить, низко сгинаясь, видели плакатики, чтобы руками не прикасались к проводам. Видели забои, видели, как из забоя по конвееру или как-там, уже забыла, называется, движется уголь, ссыпается в вагонетки и не знаю, как-то подымается на гора. Видели, где работает под землей какое-то помещение с машинами с электрическим током, видела подземный медицинский пункт, в ярко освещенном помещении, очень чистыми заправленными 3^мя кроватками, шкафчиками ковриками и медицинским персоналом в белоснежных халатах и шапочках. Чистота и опрятность такая, что даже не в любой наземной больнице можно увидеть.

Работая на руднике, я тоже была сочувствующей, с нами проводилась работа, да и вообще все учителя школ, не помню, по каким дням раз в неделю собирались в парт. комнате, и в наушниках слушали сообщение по радио о событиях, происходивших в Испании, войне. О всем услышанном учителя должны были сделать небольшую информацию и прикрепленным отрядам пионеров, и в женотделе, и члены поселкового с/с[175] на собраниях.

Ещё не забыть хочу описать, как я первый раз в своей жизни от женотдела была выделена докладчиком на 8 марта на рудник Южной группы. Мне было поручено сделать доклад о праздновании Международного Женского Дня – 8 марта, и от женотдела сделать подарки женщинам ударницам – набор книжек-библиотечек. Я как раз купила себе серенькое теплое пальто, первый раз нарядилась, подъехал на лошади с бричкой ездовой, погрузили мы библиотечки, уселась и я, а ехать было на шахты Южной Группы км. 5—6, а грязь была невылазная. И вот я, докладчик, в новой шубе приехала вся заляпанная грязью, так, что женщины меня обмывали и с оханьем удаляли грязь с моего пальто. Доклад я знала очень хорошо, так как дома докладывала и мужу, и ребятам. За столом сидит президиум, все люди незнакомые, внизу со сцены вижу массу женщин и шахтеров в праздничных нарядах. Играет духовой оркестр. Вот дают мне слово. Доклад я сделала хорошо и не затянула. Послышались аплодисменты. А у меня ноги затряслись: я боялась что будут задавать вопросы, а вдруг я не отвечу, я не знала, что на таких собраниях вопросы не задают.