1923—24 годы. хут. Погореловка, Красновка и Филлипенков-Бородиновка. 1924—25 год.

Когда муж пошел за бабушкой Бородинихой, то тут я уже поняла, что предстоит мне впереди. А у меня нет, даже не только каких-то там, как теперь, детского приданого. У меня не было у самой даже рубашки. Была у меня небольшая скатерочка и одно как-то уцелевшее полотенце. И вот я эту скатерочку перерезала пополам, получилось 2 пеленки и полотенце разделила вдоль, сделала 2 свивальника, ведь тогда детей пеленали или свивали. А схватки всё продолжаются. Своих ребятишек муж отвел к соседям, там они и ночевали. Пришла бабушка. Прежде всего, помолилась перед иконой, стала меня уговаривать, что всё, Арсентьевна, будет хорошо, молись богу, хоть в душе. А сама пошла, у хозяев взяла сена, послала это сено на топчан, накрыла его принесенной чистой холстинкой реднушкой, сверху еще подложила потемнее холстину. Велела мне поставить подогреть воды в чугунке и опять принялась молиться, а то выйдет в сени и с хозяйкой разговаривает о своих хуторских праздничных делах. Всё меня заставляла потихонечку ходить по хате, и уж когда дюже прихватитъ, прилечь на топчан. Одним словом, родилась у меня крошечная доченька[140], которую на другой день взвесили, вес был 1 кг. 300 гр. Бабушка все сделала, что полагается, со мной, искупала новорожденную, и куда же ее положить. И вот в чуланчике у меня валялась маленькая тогда богатная плетеная корзиночка, без крышки. Она, бабушка, ее, как говорили – побанила, т.е. полила горячей водой, посушила и, завернув уж не знаю во что, положила в эту корзиночку. Теперь, а в хате было прохладно, плитка была засыпана каким-то хламом и духовка была чуть-чуть тепленькая, вот в эту духовку и поставили новорожденную в корзиночке[141]. Бабушка ушла домой, сказав, что утром придет искупать дитя. Ухаживает за мной муж. На утро соседка приводит моих сынов и говорит, у вас теперь бабушка Бородиниха, принесла сестричку, да вот куда-то её спрятала. Поищите, они и на печь русскую, и под печь, и под голова ко мне заглядывают, и никак не могут найти сестричку. Кто-то из ребяток стал к духовке, а она там, сестричка, подала голос, и тут только обнаружили, что сестричка в коробе в духовке. Пронесся бабий слух по хутору, что учительница – Арсентьевна родила. И вот стали приходить и бабы, и девчата меня проведывать. И видно, каждая, а ведь это был праздник, приносила какую-то там еду. То яичек, то блинов, то вареников, то белого хлеба, и всё это ставилось там в кладовочке, я ничего не видела. Моя соседка Мария Шишкина, училось у меня 2^ое её ребятишек, смастерила рубашечку, своё одеяльце, простыночку с шитьем, и говорит, что теперь, Арсентьевна, уж я тебя буду звать кумой, так как договорились с кумом Васькой, он запряжет коней, и поедем в Старую – Станицу перекрестить дочку. Спросила у меня, как бы ты хотела назвать её, а то батюшка даст имя, какое там по святцам. Я говорю, что, если можно будет, попросите батюшку, чтобы назвал Александрой, так звали мою мамашу, дочкина бабушка. Кума с собой принесла какие-то деревенские кушания, хозяйка накрыла стол скатертью, тоже принесла свою. Ложки, вилки, тарелки, чашки, всё это расставила на столе, так как приедут с крестницей кумовья, и нужно будет исправить крестины. Пришла бабушка Бородиниха, тоже что-то принесла в бутылке, какую-то горилку. И еще 2 соседки, сидят разговаривают. Вот появились и мои кумовья. Я приподнялась на постели, а мне кум подносит дочку на новом овечьем полушубке, покрытый простынкой, и кума, когда он клал ко мне в руки ребенка, то кума посыпала крестницу хмелем, пшеницей, конфетками и 2—3 серебрян. монетки. Для чего это все делалось, я ничего не понимала, ведь у меня ребята родились в роддомах. Тогда кума говорит, что, кума, мы крестницу посыпаем, чтобы она была богатая, красивая, умная и еще какие-то предсказания. Пришли жена кума, муж кумы, собралось человек 12 гостей, и всё они выпивали и закусывали ими же принесенными яствами и выпивкой. Налили и нам с отцом с матерью. Заставили нас поцеловаться, и мы выпили. Долго гости пировали, пели казачьи песни. Подкармливали и моих ребятишек, и даже пришел кумы старший сын с гармошкой и заиграл какой-то танец, так, что гости и по-плясали. Разошлись. Ребята мои спали дома на печке, вообще, когда у меня была в этой хате школа, то мальчики Володя с Федей сидели на печке, а спуститься им было не в чем, так как были без штанишек, а только в дырявых рубашенках.

Когда в союзе узнали, что у меня родился ребенок, то мне за роды дали какую-то сумму денег. И вот на эти деньги я купила не помню сколько белой холстины, правда, толстой, из которой пошила моим ребятам по двое штанишек, а мне жилетку, хотя я немного прикрылась, и несколько аршин саржихи[142], тоже кума пошила по 2 рубашки моим сыновьям. Так, что, спасибо сестренке, и ребята прирядились, да и у меня стала обновка. Когда я на 3^й день поднялась и вышла в сени, то в кладовке на столике увидела целый склад всякого съестного. Это всё принесли мне женщины, что приходили меня проведывать. Вот, как все хорошо было, и семья со мной, и малышка у нас появилась, и ребятки немного приоделись. Помню, через несколько дней ко мне из Каменска пришла жена нашего Земрайоно т. Литова, тоже учительница. Она мне принесла целый узел всякого детского белья. И вот тут уж моя Шурочка разбогатела.

Ещё не забыть, нужно записать, что в Погореловке после Пасхи, пришел один казак к нам и говорит, что он построил себе курень в Красиловке, старая курень и хижина, так чтобы её не бросать, предлагал нам перейти туда и занимать всё помещение и огород. Можем пользоваться и огородом. Но кто же будет отказываться от такого богатства, и мы свою школу перенесли в курень казака Малахова, его сынишка учился во 2^м классе. Вот где лето прожила с семьей в довольстве, только, не ленись, а то прямо хозяйка. Понасажали в огороде всего, всего что только можно было.

Произошел раз со мной такой опасный случай. В полдень я пошла по огороду, а он был большой, соток 6—8. Подошла к берегу реченки Глубочки, где у меня была посажена капуста. Только срезала качанчик, смотрю, с другой стороны спускается хуторской бугай[143], реченка узкая, он скоро переплыл. Я так испугалась бежать и не могу ноги сдвинуть. Не помню, как я кинулась бежать к дому, а он за мной, и только я успела вскочить на крыльцо, как он подбежал и рогами ударил в дверцу крыльца. Вот я испугалась. Как вспомню, сколько около меня бед и страхов ходило, так даже и сама не верю, что все пришлось пережить.

Вот лето, прожили в Погореловке, а к началу учебного года 1 сент. 1923 года уже в Красиловке. Вспоминаю, какие хорошие у меня в школе были детки ученики. Как мы готовились к районной выставке с детьми. Какие были искусные и изобретательные мальчики. Из дерева, жести и проволоки делали такие с/х орудия. Например косы, однолемешные плуги, разные лопаты, грабли, а один мальчик сделал экспонат косилки со всеми колесиками и движками. Ходил во двор к одному богатому казаку и всё там рассматривал, а дома и в школе, всё творил. Задумали мы сделать для выставки экспонат «Крестьянский двор» с постройками и током, где молотили хлеб. Сбили ребятишки доски, получилась квадратная доска. По краям кругом всей доски, прокрутили дырочки. В эти дырочки набили небольшие деревянные колушки высотой в 20 см. и ребята так искусно заплели плетень, оставив ворота тоже. Сгородили, какие были у хуторян с картона и глины слепили и сделали курень, хижку, сарай, конюшню, погреб, конуру для собаки, курятник для кур и уток, саж[144] для свиньи, одним словом, ничего не упустили в стороне. Сгородили колодец со срубом и журавлем, а в одном краю ток. На току посредине насыпали ворожек пшеницы. По току разослали необмолоченные маленькие снопики, и по этим снопикам слепили из глины лошадь, запряженную в каток, тоже сделали из глины, и ещё тут же в сторонке разложили с зерном снопики и слепили 2^х человечков, которые цепами молотят этот хлеб. В сторонке во дворе были сложены все необходимые с/х и домашние необходимые в крестьянстве предметы. Когда было все готово, то родители и все хуторяне приходили дивились на этот двор, а также на рисунки и тетради с рисунками с первого класса и до 4^го. Выставка была в Каменске в районе зимой, как раз на зимние каникулы, и ребята и девочки достали большие салазки. Погрузили наш двор и др. выставочные вещи, и в сопровождении меня, завшколой по Северскому Донцу, по льду повезли в Каменск. За эту работу мы получили премию 3 коробки цветных карандашей, 20 штук тетрадей, простых карандашей 2 пачки, 2 коробки перьев и сколько-то ручек и 5 рублей деньгами, на эти 5 руб. мы купили для школы часы-ходики.

Когда я работала ещё в Красновке, то слышим, что в станице открылись лавки с различными товарами. Появилась мануфактура, всякие скобяные товары, посуда. Одним словом, разговор пошел, что опять всего появилось много, что купцы частники, где только они и набрали, повыбрасывали всякого товару, у кого деньги, то покупай что твоей душе угодно. Это была Новая Экономическая Политика (НЭП) при Вл. Ил. Ленине. Вот только хорошо не помню, было это в 1923 г.[145] В Красиловке нас постигло всенародное горе, смерть Вл. Ильича Ленина. Как сейчас помню, по какому-то вопросу, стали в школу собираться народ. В классе на сцене, была зажжена 7-линейная лампочка. Пришел председатель Совета, уполномоченный Красновки и др. вроде начальников. Дожидают приезда из Каменска прикрепленного коммуниста уполномоченного, помню, был такой по фамилии Яковенко. Подъехал он на санях к школе. Зашел в переднюю комнат, разделся и медленно пошел к сцене, где уже был приготовленный стол для собрания. Зашел за стол и со слезами на глазах обратился к собравшимся с печальным известием кончине Владимира Ильича Ленина, многие, особенно женщины, заплакали и запричитали, приняли эту тяжело-печальную весть с большим прискорбием. На этот раз собрание было не долго, только уполном. заказал нашему председателю, чтобы это печальное известие оповестили по всем хуторам нашего района Совета. Составили письмо и запрягли лошадь и послали уполномоченного хутора с этим известием по хуторам Бородиновки, Харьковки и Хутора Красного. После, как уехал уполномоченный Яковенко в станицу, в школе долго, долго ещё оставались старики, председатель, и все горевали и как-то даже не верили, что вот только что, вроде, стала налаживаться жизнь, и вдруг нет Ленина, и как же теперь без него. 27 янв. 1924 г., видно, было воскресенье, только, смотрю, кум из Погореловки прислал лошадь, запряженную в сани, правила лошадью, жившая у них племянница Груня. Она сказала, что кум Василий дядя Вася сказал чтобы всех нас с детьми она привезла. Позакутала ребят и с маленькой, закутались в овчинную шубу, что прислали, поехали. А на дворе такая метель, что лошадь еле еле передвигается. Ехать то было недалеко, ну версты 1,5. И вот, помню, подъезжая уже к Погореловке, по линии железной дороги из Каменска шёл состав пассажирского поезда. Остановился как раз у будки, стал давать тревожные свистки. Мы тоже остановились и стояли, пока двинулся состав. Это, как потом мы узнали, были минуты похорон Владимира Ильича, все останавливалось на 5 минут. Да, в памяти на долгое, долгое время осталось такое тяжелое событие.

Не помню, какое это было число, но наверное, в феврале, уже после смерти Ленина в Каменском районе была учительская конференция. Мы, сельские учителя, на этой конференции подали коллективное заявление с большой чистосердечной просьбой, принять нас в члены коммунистической партии. И вот, по окончании конференции, уже не помню, в каком-то общественном здании был митинг и собрание. На этом собрании должны были объявить о приеме в партию, не только учителей, но ещё каких-то рабочих и служащих. И вот мы, как овечки, в своих очень и очень скромных одеждах, собрались в одном из уголков этого помещения. Уже не помню, как оно это происходило, но кто-то со сцены объявлял, о приеме и временном отказе от приема в ряды партии, и только из нашего заявления, в котором было, наверное, больше 50 человек учителей, приняли только в кандидаты одного человека, старого учителя из хутора Диченского по фамилии Савичев.

Были мы все как пришибленные, услышав об отказе, я плакала и втайне, конечно, думала, что всему причиной отказа меня принять это связано со службой моего мужа. Да, тогда было очень и очень трудно доказать свою чистосердечность и преданность Советской власти. Помню, ко мне подошел наш председатель хуторского Совета Бондаренко и стал мне говорить, чтобы я не горевала, вот, будут всё ещё разбирать и пересматривать, и ты, Арсентьевна, будешь принята. С подавленным чувством, с большой горечью возвращалась я в школу и, ясное дело, опять честно и добросовестно трудиться и переживать все недостатки по школе.

Так я проработала на Красновке 1 учебный год 1923—1924^й. По окончании учебного года, когда я сдавала в Районо годовой отчет по школе, мне сказал Зав. Гороно, тогда уже был Горожанкин, что меня переводят зав. школой на хутор Филлипенков или Бородиновку, а там завшколой снимают за какую-то повинность. И чтобы я за лето перебиралась в Бородиновскую школу и производила там ремонт. Вообще, подготовила за лето школу к новому учебному году. За моей поклажей, помню, из Бородиновки приехал Н. И. Пятницкий, посадил ребят на воз, в мешок посадили, к тому времени у нас было штук 8 кур, и мы с ним шли разговаривали, а с живностью и детворой ехало на возу. Население, особенно казаки, мне были почти все знакомы, так как на все собрания они приходят на Красновку в школу. Нужно сказать, что на хуторе меня приняли очень хорошо, и когда я обращалась за материальной помощью к уполномоченному хутора по ремонту школы, то мне шли навстречу. В школе была техническая женщина, и вот мы с ней, и ещё соседская женщина помогали нам обмазать и побелить как внутри, так и снаружи здание школы, перекрасила я все парты, доски, полы были деревянные, но не крашеные, кто-то из родителей казаков покрасил крышу, и я больше ½ лета прожила в маленькой, чистенькой, уютной школе. На собрании у нас в Бородиновке, мне отвели место под огород на берегу реки – Сев.-Донца, близко от школы, в степи дали ½ десятины бахчи, уже вспаханой, только мы сами сажали бахчу, и посеяли в степи 15 сот. пшенички. В школе была одна большая классная комната, с небольшой сценой, которую тоже мастерили казаки, для учителя зав. была одна небольшая комнатка с плитой, которая отапливала всё здание. Были большие сени. И вот я ту комнату, что была под квартиру зав., отдала под класс, а большие сени попросила сделать перегородку, и получилась длинная комнатка с 2^мя окнами во двор, где я поселилась со своей семьей. Хуторской печник в нашей отгороженной комнатушке сложил небольшую плиточку, трубу вывел в окно. До меня в школе было 3 класса, я же по переписи учащихся узнала, что человек 15^ть закончили 3^й класс и должны учиться в 4^м классе. Я доложила в Районо, получила разрешение на открытие 4^го класса, чему местные родители учеников были очень рады, так как 4^й класс будет в своем хуторе, и не нужно ребят отправлять в Каменскую станицу. В школу назначили 2^ю учительницу Александру Петровну Бер. В отделе Роно, мне Завгороно[146] Горожанкин говорит, что к Вам, Таисия Арсентьевна, посылаем 2^й учительницей вот эту самую Александру Петровну Бер. Когда услышала, что её ко мне назначают, то стала просить, чтобы кого угодно назначали, но только не её. Правда, я с ней знакома не была, но знала её, когда в районе проводились учительские совещания. Она очень многим не нравилась за её какие-то резкие и просто грубые выступления на совещаниях, потом, как учительницу методически подкованную её никогда не слышали, а только могла она делать всякие разносы и, возможно, и справедливую критику. Но как-то я её по её поведению и выходкам не особенно уважала. Но мою просьбу не уважили, и в одно прекрасное время она появилась в школе с назначением учительницы. Познакомились. Поздоровавшись со мной, она мне прямо и сказала, что, как вы, Таисия Арсентьевна, не отбивались от меня, а все же будем работать вместе. И не думайте обо мне плохо, сработаемся неплохо. И правда, работали мы очень дружно и как по школе, так и по общественной работе, и всей той трудной работе, которая была возложена на учительство. При школе у нас была образована школа ликбеза, вели мы же, в школе у нас была по вечерам изба-читальня, которую мы тоже проводили. Ребята хутора, какие окончили раньше 3—2 класса школы, изъявили желание пополнить свои знания, и мы с Александрой Петровной вели с ними занятия 3 раза в неделю по вечерам. Кроме того, я вела так называемый с/х кружок, который посещали старые казаки. В то время стала появляться с/х литература о внедрении новых кормовых трав. Но так как слушатели кружка были в большинстве почти неграмотные или малограмотные, то мне приходилось подбирать интересующую их литературу по с/х и читать, и разъяснять мало что им понятное. Такой кружок у нас проводился больше по воскресеньям. Казаки очень заинтересовались кормовой травой «суданкой»[147], что можно за лето делать 2—3 покоса этой травы, и для пробы на первом году посеяли ½ га. Урожай был прекрасный, так что в последующие года стали под суданку отводить по 15—20 га. Кроме учебы в школе, мы в те года ставили постановки. Небольшие пьески со взрослыми ребятами и девчатами хутора, а также соответствующие детские пьески. У нас в хуторе был такой дедушка Данила, который когда-то служил в казаках в Петербурге. Он был большой любитель всяких культурных начинаний как с детьми, так и со взрослыми. И чем он был хорош, что всегда, сидя в первом ряду со своей бабушкой, воодушевлял иногда растерявшихся малых и взрослых артистов, подхваливал их громко, аплодировал и, одним словом, воодушевлял.

В первые годы революции было запрещено устраивать ёлки в зимние каникулы и по школам и вообще, считали начальство, что это буржуазные предрассудки. И вот, работая на Погореловке и Красновке, о ёлке и речи не было. Когда же я стала работать в Бородиновке, в 1925 г. районное начальство объявило, что по школам можно устраивать елки. Только все средства расходов и проведения ёлки на средства хуторского населения. И вот подходит годовщина смерти Владимира Ильича Ленина[148]. Договариваемся с уполномоченным хутора, что ёлку нам доставят, что небольшие средства изыщут. И на одном из собраний в школе выступил дед Данила и говорит. Вот что я, отцы и матери, предлагаю: давайте в день кончины Владимира Ильича поставим в школе ёлку, и помянем Владимира Ильича. Здесь же на собрании выделили из родителей 5 человек женщин и казаков, чтобы с нами, учителями, обсудить этот вопрос получше. На другой же день собрались мы и порешили, что все из хутора желающие быть на ёлке, а родители детей по своим хозяйственным возможностям собрали муки, масла, яиц и другое необходимое, а для сладости и приобретения сахара внести родителям по 50 копеек от ученика. Это решение записали протоколом. И я с этим решением направилась в РайОНО[149]. Прочитав и обсудив там с зав. РайОНО и Союзом, нам разрешили провести это мероприятие, и сказал зав. ГорОНО, чтобы тогда о дне проведения ёлки сообщить ему, и он постарается с кем нибудь из тов. из Союза побывать на нашем празднике. Украшение для ёлки мы делали с детьми своими средствами, из бумаги поделали костюмы для девочек Снежинок, приобрели в станице немного бенгальского огня, свечек для освещения ёлки. Из собранных продуктов в[150]одной ближайшей хате напекли сладких пирожков, сдобных булочек, различного печения. Все это готовили в русской печке, в течении 3^х дней. Как раз какой-то хозяин зарезал корову или бычка и нам отпустил очень дешево несколько кг. мяса, из которого мы с Ал. Петр. наделали котлет с подливкой. Устроили чай с молоком для ребят. Каждый из учеников получил от Деда Мороза кулечки гостинцев. Дедом Морозом был мой младший сынишка Федя, ему было 8 лет. Он учился у меня в школе во 2^м классе. Нарядили его дедом Морозом, посадили под елочку. Я ему написала его выступление перед открытием елки. Было в его выступлении, уж я не помню, как, но очень хорошо сказано про любовь Владимира Ильича Ленина к детям и о его заветах: «учиться, учиться и учиться». Школа же была маленькая, а народу собралось почти весь хутор, и старики, и старухи, и женщины с малыми ребятишками на руках. В здание школы только сначала впустили артистов детей и в костюмах, и всех учащихся. Елка стояла посреди комнаты, в комнате было темно. Когда открыли двери, чтобы впустить часть хотя бы родителей и женщин с детьми в комнату, зажгли елку и приготовленные по стенам 3 лампы, а дети все ученики стояли вокруг елки и на сцене. Вот открыли двери, впустили зрителей. Дед мороз, кряхтя и охая, приподнялся из под елки, и своим появлением многих женщин и старух напугал, некоторые даже ахнули, и старушки перекрестились. Откуда же это он, Дед с горбом и палкой-«байдыком[151]», взялся. Дед Мороз очень громко и по-старчески в растяжку произнес свою речь, и сказал, чтобы теперь веселились все вокруг елки. Откуда-то, мы даже с Ан. Пет. не знали, появился гармонист и сыграл марш (оказывается, это уполномоченный хутора сделал такой сюрприз). Ещё до начала елки из Каменска к нам на елку приехали 2 представителя из РайОНО. Дети выступали со стихотворениями, песенками, танцами. А потом в другой комнате были приготовлены столы, где детей угощали котлетами, чаем с молоком и пирогами, и дед Мороз раздавал кульки с гостинцами. Как только дети были накормлены и с гостинцами, то партиями выходили, разыскивали своих мамок и отправились по домам. Потом, когда с детьми распрощались, все пришедшие родители остались поминать Владимира Ильича. Елка была поставлена на сцену. В классе поставили столы, накрыли принесенными женщинами холстинными скатертями, и многие из родителей принесли из дому миски, тарелки, вилки, ложки и всяких своих домашних яств, там и курятина, и гусятина, и холодец, и сала, и огурцов, и моченого терну[152], да приготовленные котлеты с подливой, которые особенно понравились казакам. Потом чаепитие, да так поминали до 3^х петухов, а наши гости из района и заночевали в школе. И только утром их отвезли в Каменск.

И так мы такие елки и поминки устраивали в 26,27, и 28 году. Ещё, бывало, задолго до 22 января уже начинают казаки на собрании напоминать, не забыла ли Арсентьевна о помине Ильича, шевелитесь там. Ну мы вот и шевелились. Да и трудное было время, так как всё новое, ещё никем[153] не виданное, да ещё, конечно, было тем плохо, что на нас, учителей, ещё смотрели с каким-то недоверием, а мы тоже не знали, как нужно делать то или другое. Ведь в то время прислушивались и приглядывались к каждому слову, что говорит учитель, и как он себя ведет. Ведь считали за контрреволюцию, если учитель при разговоре скажет такие слова как: душа, царский, господи и другие подобные, да если учитель мужчина оденет рубашку с галстуком – «буржуазные предрассудки», если учительница в квартире повесит марлевые занавески или какие-нибудь шторы, тоже «гнилая интеллигенция и буржуазные привычки». Ну ничего, все было ново, деревня была темный лес, горлохватов[154] было хоть отбавляй. Все постепенно утряслось[155] и стало переходить на ленинский путь жизни.

У нас было такое объединение в радиусе 10 км. расположенных по хуторам школ с центром в Старой-Станице Каменского района, когда мы еженедельно, делали по-пятницам сокращенные часы занятий и собирались по-очереди то в одной из школ, то в другой, где делали доклады, к которым готовились, а доклады нам распределял старший учитель из Старой-Станицы, он же получал задания для наших занятий из РайОНО, от Союза и из Образцовой школы Станицы Каменской. К этим докладам, кому по очереди нужно было делать, очень тщательно готовились, разбирали о своей работе в школах, одним словом, старались и детей учить по-новому без закона божьего, да и самим учиться.

После каждого нашего занятия, старший учитель, руководитель нашей секции, делал отчет о нашей работе, и записывался протокол и о докладе, и о вопросах и обсуждениях со стороны учителей. Скажу от души, работала я лично с каким-то особым подъемом, старалась, чтобы все было хорошо и для школы, и для населения, и как-то и семейные дела и недохватки были не помехой.

Да, ещё вспомнилось, надо записать. Когда мы жили в Погореловке, хуторе родине моей дочери, то у нас вблизи хутора были посажены бахчи хуторские, и вот мне тоже выделили небольшой участочек. Мы там в основном посадили арбузы, обсадили кругом участок кукурузой и подсолнухами. Как мы всей семьей ухаживали за этой небольшой полоской. И дети, как придут на участок, так скорее уничтожать самую маленькую травинку-сорняк. Эти участки сторожил бахчевник, и ему по договору была плата, по его усмотрению, пройти по участку и выбрать самый что ни на есть лучший арбуз. Это когда уже арбузы поспевают к концу снятия их с корня. Местность там в большой окружности была песчаная, поэтому жители хуторов занимались бахчеводством, больше разводили арбузы. Это дело было для них выгодное, так как в то время приезжали из Москвы, Ленинграда, Воронежа заготовители, нанимали на станции Каменской вагоны, закупали спелые арбузы у казаков. Эти арбузы подготавливали, потом на быках в арбах[156] отвозили на станции в вагон и везли по договору в какой там большой город. У нас на участке были хорошие арбузы, но участок был небольшой, то мы о какой бы там продаже и не думали. На этот участок мы, взрослые и ребятишки, мало, того что полоть, но и так почти под вечер каждый день старались забежать. А ещё, что ребятишек особенно притягивало и интересовало, это как-то сильно развивались 2 куста арбузной огудины[157]. Потом появилась завязь и на других плетях, и на этих двух особенно мощных. Стали расти арбузики, и вот на одном из кустов, так особенно быстро рос один арбуз, что ребята ежедневно веревочкой измеряли его рост. Когда уже стали арбузы зреть в большом количестве, то этот один вырос небывалой высоты 90 сантиметров, сам же был красавец темно-темно зеленый, и на нем широкие еле заметные ещё зеленее полоски; другой рос тоже большой на другом кусте, но тот, видно, одного же сорта, но ростом гораздо меньше. И вот в один из вечеров приходим всей своей семьей на бахчу, конечно, первым долгом к тому арбузу великану, и вдруг глазам не верим – его нет. Если бы знали, как плакали дети и я. Ведь это было наше утешение, наша радость на бахче, и вдруг его нет.

Я сижу плачу, и дети со мной голосят, особенно Феденька, ведь арбуз по величине роста был выше намного от Феди. Муж пошёл в балаган[158] к сторожу и стал его спрашивать, куда же девался наш знаменитый арбуз. А он спокойно ответил, что он ему понравился, как диковный, и сторож его снял. Пришел муж, рассказывает о судьбе нашего любимца. Тогда я с ребятами пошла к бахчевику и со слезами стала его просить, что бы он вернул наш, тот единственный арбуз, а вместо него пусть выбирает любой величины 10 штук. Сторож согласился и возвратил нам его. Мы тогда с мужем взяли большие мешки, положили его на мешок и торжественно понесли в хутор, а дети по бокам мешка шли и поддерживали.

Пробыл этот арбуз у нас в доме дня два, три. Вот пришел к нам уполномоченный хутора, заготовщик арбузов из Москвы, и муж, как секретарь Совета, и там составляли какой-то договор и вот заготовщик увидал этот наш знаменитый арбуз. И стал просить, чтобы его продали мы, долго я не соглашалась, но он меня подкупил такие словами, что сколько скажите миллионов за арбуз, столько[159] и заплачу. Я в тайне подумала, раз заготовщик для Москвы арбузов, то у него, наверное, несметное количество и денег в карманах, и согласилась. Сказала, что согласна за цену, сколько у него в правом или левом кармане брюк денег. Он вывернул карман, и там у него оказалось 33 миллиона, которые он нам все отдал. Не помню, в каком это году была первая с/х выставка в Москве[160], и на эту выставку ездил делегатом из хутора Диченского наш товарищ старый учитель Савичев, как первый коммунист из нашего учительского коллектива. Когда он возвратился, то стал нам рассказывать про выставку, и сказал, что на выставке видел арбуз, который, как же это вы так, Арсентьевна, вырастили в тайне от товарищей. Так к этому арбузу была прикреплена табличка, какой это сорт (название), почва, на какой он рос, и моя фамилия и имя, отчество, учительница Каменского района.