Хутор Погореловка – Красновка. 1921—1922 и 1923 года

Жили мы в Каменске до весны. Военные огороды расформировались, и надо было мужу находить по силам работу. Как раз через Северский Донец стали строить ж.д. мост, куда набирались рабочие, как мужчины, так и женщины. Муж, как человек грамотный, поступил на работу учетчиком и какую он там исполнял работу. Говорил мне, что откуда-то подвозили из карьер песок и мелкий камень, и вот, он вел учёт этому материалу, а также разному инструменту, ведра, лопаты и др. Вот мы и порешили всей семьей перекочевать в хут. Погореловку, так как было близко на работу мужу, ну а я уж там обосновалась учительницей. Весну кое-как мои ученики ещё занимались, а когда наступила летняя пора, то сами по себе получились каникулы. Детвора кто телят пас, кто гусей, кто по-старше на огородах помогали старшим. Я же стала заправской батрачкой у этих казаков, где помещалась наша школа. Ведь за мою работу на огородах меня кормили, да и ребяткам когда кое-что перепадало. Даже мой старший сын, которому шел 7-й год, тоже за еду был приставлен к делу: он пас хозяйских 9 шт. телят, да ещё одна соседка вдова женщина сказала, паси, Володей, и мою тялушку, как поспеет вишник[137], нарвешь ведро вишника, но всегда, выгоняя теленка, она ему совала в сумку кусочек чего-нибудь хлебного. Все коровы хозяев доились с телятами, т.е. так подпускали теленка к матери-корове, он впивался в соски, как его оттягивали от матери, привязывали в стороне, а корову, уже отпустившую молоко для своего телка, начинали выдаивать. Тогда коров выгоняли на попас в стадо, а телят отдельно пасли ребята.

Да, для меня тоже было тягостное переживание. Ведь мой Володя ещё ребенок, который как следует и телят и коров не видал, да к тому же был такой щупленький, худенький, как говорится, в чем душа держалась. А нужно было ему подниматься в 4 ч. утра, и выгонять этих телят за речку, где их ребята-казачата пасли. Слышу, бабка кричит, Володей, Володей гони теляток, а мой Володей спит детским безмятежным сном. Часто, да почти каждое утро я выходила к телятам и сама отгоняла их за речку. Немного с ними побуду, всё думаю, Володя хотя чуть-чуть на зорьке поспит, но меня тоже дело ждет, то полка, то окучивание, то поливка капусты, то сбор помидор и редиски, которую нужно было хорошо вымыть и связать в пучки для продажи на базаре, а то и посадка этой самой редиски, ведь её не просто рассевали, а делали широкие грядки и вот нужно было, набирать в руку семена редиски. Пальцем делать углубление, и по одному зернышку класть в это углубление. В первое время я делала неумело, медленно, но потом уже успевала делать, как и другие люди умелые и бывалые.

Разбужу Володю, провожу его за речку к телятам, а сама скорее на огороды, муж на работу к мосту, а Федя уж был предоставлен деревенской свободе, ведь ему было только 3½ годика. Был у моего Феди, такой же, годом старше товарищ, тоже Федя Беляев, они жили на ж.д. линии в будке. Это были сторожа по линии ж.д., которые встречали и провожали поезда и делали уборку участка, не помню, в каком расстоянии, но не меньше версты. Как раз будка была напротив поместья этого казака, где мы с семьей жили. И вот мои ребятки и играли, и где придется, засыпали, и бегали на речку, бродили там. Было как-то раз, что 2 Федора зашли в огород и нарвали по пучку перышек зеленого луку. Расположились под стеночкой огорода, чтобы этим луком полакомиться, а дед хозяина ходил по огороду, увидел это воровство, перешагнул через стенку огорода и схватил Федю Беляева и так его избил, что мать на его крик прибежала и еле еле довела до будки, а наш Федя, был мальчик шустрый, когда увидел деда, бросился на утёк. Я пришла домой, уже солнышко садилось. Мне будочница и рассказала обо всем, происшедшем с детьми. Я стала искать Федю, где только не ходила, где только его не звала, а всё его нет. Пошла по песку к линии и шагах в 100 от огорода был какой-то высохший, засыпанный колодец, смотрю, там Федя спит непробудным сном. Взяла его на руки, принесла в хату. Он проснулся, покормила его с Володей частью своей пищи и уложила спать по-раньше, так как завтра опять нужно будет подниматься до восхода солнышка.

Иногда и муж выходил к речке Глубочке, по берегу которой выращивали хуторяне капусту, и помогал мне поливать, таскать с Глубочки ведрами воду и лить по ½ ведра под каждый качан. А капусты-то было у хозяев не сотня, не две сотни, а 2½ тысячи качанов. Поливка, обыкновенно начиналась часов с 2^х дня и до позднего вечера. Муж, помогая, не выдерживал и раза 2 падал, так как солнце палило, и нужно было воду подавать и подавать, черпая из реки. У нашего хозяина казака было много загонов посева хлеба пшенички. И вот когда поспела пшеница, а косили его, хлеб, косилкой, то оставалось много колосиков пшеницы, и вот, дед хозяин забрал меня с ребятами на поле и разрешил, чтобы мы собирали колоски в свою пользу. Так я с ребятками пробыла в степи на сжатых загонах неделю. Как мои ребятки трудились, собирая колоски, как суслики мотались с привязанными сумочками к животам и все собирали и собирали колоски. В обед я эти колоски перетирала камнем и в котелке варила. И вот мои ребятки ели свежую свою трудовую пшеничку. Вечером, когда солнышко уже заходило, мы прекращали сбор колосков, ребятки, поев, укладывались спать непробудным сном до восхода солнышка. А я, если светила луна, эти собранные колоски молотила, провевала, и чистое зернышко сыпала в мешок. Так мы с ребятками трудились, что за неделю насобирали, правда, такие небольшие узенькие крестьянские мешки в количестве 6^ти мешков. Вот мы возвращались в хутор с таким богатством, что просто цари и боги. Хозяева взяли один мешочек, свезли для нас на мельницу, и мы уж тут стали немного отходить.

У меня со здоровьем было такое положение, стал опухать живот[138], и так несколько дней, потом опять опадет, а сама я была худая, как щепка. И так у меня такое состояние все чаще и чаще. Мне женщины говорят, чтобы я пошла в больницу, чтобы доктор сказал, не в положении ли я. Я бы и пошла, да не в чем было и на люди показаться. Но как-то взяв у кого юбку, у кого кофту и обувь, пошла в станицу. Меня женщина врач осмотрела, и говорит, это у меня явление на почве недоедания.

Вот и прошло лето. Да нельзя не записать, что ещё вспоминается. Через хутор часто проходили с Волги голодные люди, которые двигались на Кубань за хлебом. По их выражению, на Кубани были целые буханки какого-то невиданного белого хлеба. Часто были случаи, что, особенно подростки, зайдя во двор или хату, при виде испеченного хлеба, старались уворовать, что кончалось нередко, если застанут такого голодающего, то избивали до смерти. Был как-то такой случай. На Красновке в здании школы, причем ещё разоренной, к ремонту никто и не думал приступать, собрались перед праздником Пасхи в большинстве женщины, были и казаки для освящения пасхи, куличей. Для освящения приносили из белой муки насдобленные хлебы, пироги, сало и др. съестные, смотря, конечно, по достатку. И вот, должны были привезти из станицы Каменской, для освящения куличей священника. Я как раз в это время была в этой части хутора, переписывала детей школьного возраста, зашла в школу. Там собралось много народу и в здании, и на улице. Все ожидали какую-то Ивановну, жену церковного старосты. Уже приехал священник, а Ивановны всё нет и нет. Ждали бабы на дворе, разговаривали, что это Ивановна задержалась. И вот является Ивановна с узлом и сумкой приготовленного для освящения продуктов. Это довольно крупная женщина, большой полноты. Явилась она раскрасневшаяся и взволнованная. Ну, бабы её окружили и спрашивают, что так она задержалась. И вот она рассказывает, что уже совсем всё собрала, обрядила для освящения особо кулич и поставила на лавку, а оконце было в кухненке раскрыто. «Пока я пошла закрыть курень, т.е. дом, в это время подошел к раскрытому оконцу какой-то чертенок и схватил верхи с приготовленного кулича. Я его отогнала и пока вновь обрядила другой кулич, да позакрывала окошки, вот и задержалась». Ну дальше я не знаю, как там происходило освящение. Только на другой год, я уже работала на Бородиновке, слышим, что на Красновке, после весеннего разлива небольшой реченки Глубочки на берегу, там под Красновкой, остался мешок с человеческими костями. Была вызвана экспертиза, которая определила что это скелет мальчика лет 12—13, и что он давно находился в воде, так как всё тело уже истлело. Стали расследовать, что да как. И докопались, что это за скелет. Оказывается, вот та самая Ивановна, что опоздала с пасками, этого мальчика, что он съел верх убранного кулича, избили до полусмерти, где-то там на огороде вырыли яму и туда его избитого закопала. Была в свидетелях одна или 2 бедных женщины иногородние, которые показывали на суде, что они видели в прошлом году, как Ивановна старостиха рыла яму, а потом уходила из дому. Ну так оно, вроде, и было скрытно. У старосты была семья: он – жена его Ивановна, замужняя одна дочь и зять. И вот она им сказала про зарытого хлопчика. Они его ночью, дочь и зять, выкопали, уложили в мешок, а мешок был большой, травяной и с меткой окрашены буквы, имя и фамилии старосты, кажется, по фамилии Краснов, а имя не помню, стащили этот мешок к Глубочке и утопили его, а вот талая вода и выбросила его мешок с костями. Всех четырех человек судили в станице Каменской, и всем им дали 4^м, каждому по 10 лет тюрьмы, а всё имущество перешло государству. Вот такие были православные богобоязливые женщины казачки. Убила ребенка и со спокойной совестью пришла святить куличи.

Был ещё такой случай, мы с мужем на огороде, где жили у хозяев, что-то пололи. Слышим, да и видно было, что туда ближе к линии, собралась большая свора собак. Они что-то там воют, грызутся. Это было дело после обеда. Что же это там делают собаки, мы с тяпками побежали к тому месту, стали в собак кидать камнями и разгонять тяпками. Видим, они лапами, видно, разрыли не глубоко схороненного парня, так уж лет 16—17, и стали его разгрызать, т.е. тело его объедать. Видно было, что это был человек недавно захоронен. А там почва была песок, так, что собакам легко было его разрыть. Разогнав собак, мы закопали его и насыпали над этим местом курганчик. Когда дома рассказали об этом, то дед-казак плюнул, и говорит, и чего это вы с падалью хлопотали, видно, собака, собачья ему и честь. Это вот я, как говорится, была очевидцем, а сколько рассказывали, хвалясь своей расправой и из соседних хуторов над голодными. Я, правда, не видала, а муж видел самосуды, над ворами лошадей и скота вообще. Что-то говорил, было страшно и дико.

Теперь прошло лето и мне уже нужно было организовывать школу как надо. Один казак по фамилии Лихов, отдавал нам под школу целую хижину – это небольшая хатка с двумя комнатами с русской печью в первой комнате и небольшой плитой, а 2^ая комната зальчик, как называли, была размером метр. 12—14. Полы в обеих комнатах были земляные. Причем, он пускал и только сказал, что, мол, учительница там в зальчике в святом углу висит икона спасителя, и моя бабка Арина по-праздникам зажигает лампадку, то чтобы иконку не снимали, так и скажи там в Каменской станице своему начальству. В то время был инспектором в отделе Нар. Обр. тов. Читов. Ну я, вот, всё ему так и сказала, он мне ответил, что пусть висит икона, я же надеюсь, что вы не будете с учениками читать молитвы, перед ученьем и после, как когда-то мы с вами учились. Два раза он был у меня в школе и присутствовал на уроках. Икона висела. Это уже был 22^й год, более урожайный.

Мои документы так и оставались в Новочеркасске, я когда летом в 20^м году уехала, то и не взяла. И когда в Каменском отд. Нар. Образ. меня взяли на учет, и когда я ещё ходила из Каменска в хутор учить ребят, то у меня в отделе моих документов не было, но я дала подписку, что при первой же возможности и съезжу за документами, а кстати привезу и свои оставленные вещи в корзине. И вот перед началом учебного года, когда уже школа была подготовленно у казака Лихова, и мне уже должны были платить или мукой, или по 2 миллиона с ученика. Да не скажу, какая это сумма миллион, только в то время за миллион можно было на базаре купить 2 коробки спичек, и то не всякий раз, а стакан соли стоил от 3^х до 5 миллионов. Собрала я себе на дорогу, уже не помню, от родителей несколько миллионов и отправилась в Новочеркасск. Уже ехала в нормальном поезде, в 3^м классе вагон был.

Приехала в Новочеркасск и остановилась у бывших моих добрых парикмахеров. Сходила в Отдел, получила свои документы с характеристикой о моей работе в 22^й трудовой школе. Направилась я в дом, где была моя корзина с тряпьем и др. для меня в то время очень ценными вещами. Прихожу. Лида, как сказала мать, нет, она куда-то уехала в гости из города. Когда меня увидала мать Лиды, то так и ахнула, что я, оказывается, жива и от голода не померла, а мы уже с Лидой и за упокой тебя, Арсентьевна, помянули. Спросила, как бы мне забрать мою корзинку. Мать Лиды хлопнула руками по бокам и говорит, что ты, милая Арсентьевна, какие там вещи. Лида их ещё в прошлом году, поставила корзину на тачку и на толкучке все распродала. Я только еле могла вымолвить, а там был альбом с фотокарточками, не остался ли он у Лиды. Не, нe, кому-то так его отдали, детишкам на забаву. Я со слезами вышла и всю дорогу, шла по улице и слезы лились, вот как мне пришлось довериться людям. Поплакала, да делать нечего, надо ехать в хутор. Хорошо, что хотя с документами все было благополучно. Купила я в магазине грамм 300 или 400 детям конфеток леденцов. Положила в боковой карман жакетки, а у меня их, эти конфетки, при посадке в вагон вытащили из карманов, так я и приехала без гостинцев.

Сдала свои учительские документы, и вот уже 2^й год работаю как оседлая учительница, а 20—21 учебные годы годы была приходящей-бродящей. Да в то время среди нашего брата учительства кого только не было. Молодая Советская власть была рада каждому мало-мальски грамотному, но честному человеку. Я же в своей государственно-казачьей школе занимала 3 должности. По Районо зав. школой Погореловки, в школе и завшколой, и учительницей, и сторожихой, и техничкой, одним словом, во многих лицах. Занятия я вела в 2 смены, так как набрались ребята, больше всего это 1^го класса, меньше второго, ещё выявились 4 ученика, которые могли бы учиться в 4^м классе. Вот я так и распределила 1—3 классы 1 смена, 2—4^й – вторая. Нужно сказать, как не в школе, а тем более, у завшколой не было часов, и уроки тянулись без звонков, когда всё закончим. Немного скажешь детям, чтобы выбежали побегать, и не долгие перемены, а 2^ая смена всегда затягивалась до темноты. Так что мои четырехклассники уже шли по-потемкам. А учительница, она же и зав. должна была повытаскивать все столики и скамейки во двор под навес крыльца, должна была смазать школьный класса земляной пол, приготовить для семьи еду. Хорошо, что не было разносолов, лишь бы голода не было, да водичка холодненькая лучше попивалась. Когда уже справлюсь с делами, уложу спать, то нужно и просмотреть детские работы по арифметике и русск. яз., а также нужно написать план ведения уроков с двумя группами. Когда ложилась спать и когда вставала, только всё было, определялось по крику петухов.

В это время, моего мужа на общем собрании хуторян под руководством уполномоченного из станицы, выбрали секретарем хуторского совета. В Старой станице был поселковый Совет, а муж обслуживал 5 хуторских советов. Председателем хуторского Совета был коммунист товарищ Бондаренко. Это был добродушный человек, но все предписания станичного Совета и районного старался выполнить точно и вовремя. Беда была только в том, что он был совершенно неграмотный человек, и секретарь мой муж, хотя и шибко грамотный, но беспартийный, да ещё из бывших царской армии. Председатель Бондаренко, видно, очень боялся гнилую интеллигенцию, хотя и исполнительного человека. И вот, когда нужно было написать какое там отношение, на выполнение в Станичный Совет, то это отношение, ясно писал и составлял секретарь. И вот каждое отношение беспартийному секретарю нужно было несколько раз прочитать содержание отношения. Память у Бондаренко была хорошая, и он спустя 20—30 мин всё заставлял перечитывать секретаря это отношение. Работы тогда было много, так как восстанавливалась советская власть среди населения, да еще казачества, нелегко. Собрания проводились часто в присутствии уполномоченного почти до утра. А в то время была продразверстка, и вот за составление списков на бедноту, на середняков и зажиточных нужно проводить по всем 5 хуторам, да и собрания тоже были на этих хуторах, которые были друг от друга расположены в 5—8 км. Мне, как учительнице, да еще, как жене секретаря, было много работы по составлению этих списков, и представлять нужно было все срочно. Часто приходилось на несколько минут свести глаза, а то всё помогать со списками в Совете. Председатель в ст. Каменскую ездил на партийные собрания, а потом неграмотных и малограмотных председателей стали обучать Политграмоте. Вот наш Максимыч Бондаренко приходит ко мне и говорит, что вот ему задали выучить по политграмоте отсюда до сюда, что отметили ему красным карандашом. Так ты уж, Арсентьевна, как-то меня обучай. А уж тебе за это, как поеду в станицу, куплю фунт колбасы. И вот я прочитываю вслух несколько раз, он, Бондаренко, повторяет, да к тому же многое он просто не понимал, значения многих слов. Оно и для учительши все было ново и неизвестно, и так ли я понимала, или нет, не было у кого спросить. Но все же наши занятия были успешны. Приходил Максимыч с веселым духом. До этого он, до революции, вернее, служил кучером у какого-то богатого станичного Каменского купца. По виду он был представительный, красивый, с окладистой бородой, что тогда и требовалось от кучера.

К нам с мужем население наших хуторов Красновки и Погореловки относилось хорошо. В Красновке отремонтировали здание настоящей школы, где была одна большая комната, перегороженная аркой, и при школе 2 комнаты. Небольшой садик при школьном дворике, близко колодец с журавлем. Одним словом, условия для жизни были вполне приличные. Из Совета назначали дежурную женщину или девушку раз в неделю убирать школьное помещение, а также убирать после собрания, ведь хуторские собрания всегда проводились в здании школы, где мужички не стеснялись смалили цыгарки и грызли семечки, так что убирать после собрания было что. Обязательно опишу, как мы перебирались из Погореловки в Красновку в школу. Вечером, когда уже смеркалось, я все свои пожитки вложила в мешки. Мешки за плечи, детей за ручки они мальчики взялись, а у меня к тому времени появился ребенок, девочка, которая родилась в хуторе Погореловке, о ее рождении я опишу немного позже, а теперь, как мы перекочевали на Красновку.

Когда мы всей семьей вошли в свою квартиру школы и осматривались, где и что, в это время открывается окно в 1^й комнате, где была плита, и в окне появляется большой чугун, и слышу голос. «Ну что, учительница, переехала, нате, вот, дохлебайте молочную лапшу, а то сегодня заговеет[139], кабелям выливать жалко». Кто этот чугун совал, и кто нас угощал лапшой, которую, как молочную, т.е. скоромную, можно было только есть сегодня, а завтра уже постились, и грех молочное есть.

Взяла я чугун, поставила его на пол, достали свои ложки, и так и мать, и отец, и сыновья уплели эту молочную, что и ни одной лапшинки не осталось. И вот я работаю зав. школой и одной учительницей в Красновской, я же и заведующая этой школой. Уже зарплату я получала по ведомости в районе в отделе Народ. Образ. Как-то не помню хорошо, сколько я получала за свою работу. Но только к этому времени мы так все обносились, что просто стыдно было и среди хуторян показываться.

Теперь вот как раз опишу, как у меня родилась дочь. Никакими декретами я не пользовалась. Помню, пошла на босу ногу с отчетом за последнюю четверть в Отдел. Там все ждали. Правда, такое творилось, всё новое и для нас, сереньких учителей, да и районе не сильно все понимали, и сегодня получишь одно требование по отчету, а завтра уже другое. Но все переписала, всему подучилась и научилась. Когда я пришла из Каменска, а как раз это были какие-то небольшие весенние каникулы, а тут как раз совпало, что дня через 2—3 праздник Пасхи, которую, конечно, хуторяне, да и в Станице тогда отмечали по-старинке.

Жили мы тогда в Погореловке. Я принялась за уборку своей хаты-школы. Нужно было побелить и внутри, и снаружи хаты, смазать везде хорошенько полы. И вот, когда я уходила в станицу, девочки ученицы уже большие, сговорились, видно, чтобы помочь учительнице прибраться к празднику. И вот они внутри побелили комнату-школу и по стенам нарисовали синькой и желтой глиной какие-то невиданные цветы и ветки и так по всем 4^м стенам. И сделав такую приборку, разошлись, я уже вернулась поздно. И вот вхожу в хату, и вижу такой ужас. Я просто расплакалась, что же мне делать с этими разукрашенными стенами. В приборке участвовала младшая дочь моих хозяев ученица 3^го класса. Когда я пришла, меня хозяйка встретила и говорит, что тут девчата что-то прибрали в хате, и когда увидела, что они натворили и моё переживание и слезы, то сказала 2^м старшим дочкам, чтобы они как-то всё поправили и помогли мне. И вот девчата ножами все оскребли и заново побелили стены моих комнат. На другой день я побелила наружу свою хату. Помню, что зарплаты я в Районе не получила, да это тогда часто было, что не получали по 2—4 месяца зарплаты, так что лишних грошей не было, и особого приготовления к празднику не было. Пасха была как раз 22 апреля 1923 г. Вот ночью мне как-то стало плохо, нас позвали те старые хозяева разговляться, а это происходило на рассвете. Пришли мы с мужем, у них там родычей полон курень, накрыт в зале стол, и там на столе множество всякой еды. Но мне всё как-то хуже и хуже, и я еле скушала кусочек пасхи, попросила мужа, чтобы мы ушли, так как плохо себя я чувствую. Мы ушли, хозяйка наклала детям там всякой снеди в узелок. И вот я целый день всё себя плохо и плохо. Мне как-то и в голову не пришло, что у меня такое предродовое состояние. И только под вечер старая хозяйка пришла и говорит, что ты, Арсеньевна, видно, родить собираешься. Пущай Афанасьевич (мой муж) дойдет до бабки Бородинихи и покличитъ ее по-бабчить.