Новочеркасск, Каменская – 1920—1921 годы

Хорошо не помню, когда это было, после моей болезни или до. Наверное, после, так как было лето. В школах каникулы. Неожиданно я получаю записку от мужа с одним человеком из Каменска. Пишет он, что работает на военных огородах. Что, как человек грамотный и, видно, изученный о честности и совести, он занимает должность зав. пищевым складом этих огородов. Огороды расположены на полях, прилегающих к Каменску, там же в одном из хуторов Погореловке и его склад, а живет он на квартире у одних казаков. Умоляет меня как-то пробиться к нему и приехать в Каменскую, так как он из положенного ему военного пайка сделал кое-какие запасы, которые будут так необходимы для улучшения жизни меня с детьми. Да, ехать хотя и небольшое расстояние Новочеркасск – Каменск, но при тогдашнем передвижении, да ещё женщине, было не легко. Посоветовавшись с техничкой, решаем, что она остается с детьми, а я с ее 14 лет дочкой поеду в Каменскую. И вот мы двинулись, всякими способами ехали до станции Лихой, а от Лихой до Каменска ещё с людьми двигались пешком не по путям ж.д., а шляхом[131]. Ну, как говорится, язык до Киева доведет, а уж до Погореловки мы кое-как добились. Встреча наша была очень трогательная. У меня масса переживаний, полуголодная жизнь, моя болезнь, да и у мужа, человека больного и сердечника, тоже всё протекало не сладко.

Прожила я в хуторе дня 3—4, жили как боги. Ели, пили молоко, вареники в масле и со сметаной, всё было нам предоставлено. Особенно понравилась жизнь на хуторе моей спутнице девочке Насте. Но, как в гостях ни хорошо, а дома ведь полуголодные дети, да и с чужим человеком, тоже голодным.

Муж за свое время работы набрал не малое мне подкрепление. Прежде всего, хотя и с остюками[132], но полтора пуда[133] муки, как паёк, выдали ему новые кирзовые сапоги, которые он не носил, а берег. Купил он мне светленькое сатиновое готовое платице. Насушил сам, собирая по хуторским садам, кг. 15 вишен; так как он не курил, то что-то много папирос, спичек, и ещё ко всему этому 60 руб., видно, начислением в миллионах.

Хозяева испекли на дорогу 2 хлебины хлеба, дали масла подсолнечного и сливочного. Одним словом, я была снабжена полностью.

Вот муж берет подводу, запрягает в лошадку и из хутора везет нас на ст. Каменскую. У меня багаж такой большой чувал[134] травяной, почти набит под завяз всяким добром. Другой мешок из белого холста, в котором 1,5 пуда муки. В тот мешок, где все наше богатство, моя спутница девочка положила своё единственное праздничное платице и какую-то обувь. Вот мы приехали на станцию. Конечно, никаких там по расписанию поездов не было, а больше двигались эшелоны, переполненные солдатами, и попасть в вагон, конечно, товарный очень было трудно. Сгрудились мы на станции наружи. Сидим на диванчике, ждем у моря погоды. Выехали часов в 12 дня, а уже вечереет. Мужу уже нужно быть на работе. Что-то выдавать из склада и принимать. Распрощались, он со слезами на глазах поехал в Хутор, а мы с Настенькой остались. Ждем, проходит 1-2-3 эшелона, я побегу, прошусь, но и слушать не хотят, или с гоготом отпускают такие словечки, что и пустили бы в вагон, и то не сел бы. Когда мы сидели на диванчике, к нам подошел очень прилично одетый молодой человек, сел около нас, и завязался разговор. Оказывается, он работник какого-то, как он сказал, книгоиздата и едет в Новочеркасск, за какими-то покупками для своего издательства. Я сказала, что я учительница из Новочеркасска и что, вот, хорошо было бы как-то уехать. Он пообещал помочь с подносом нашего багажа. И все тоже бегал к проходящим эшелонам, но без результата. Уже стемнело, он подходит и говорит, вон, видите, готовится паровоз под какой-то состав, на Ростов, и что он пойдет к машинисту паровоза и попросится съехать с ним. Я была рада такой возможности и дала этому молодому человеку несколько пачек папирос, как плату машинисту за наш проезд. Эти пачки с папиросами он положил за пазуху на всякий случай по дороге, так как в куреве тогда был большой недостаток. И вот этот паренек несколько раз все бегал к паровозу. Потом последний раз приходит и говорит, идемте скорее, можно будет на паровозе проехать, папиросы я отдал. Было уже совершенно темно. Мы кое-как с девочкой влезли и стали на паровозе около каких-то железных ограждений. Молодой человек взял мой мешок, принес, поставил около меня, а мешок с мукой я перекинула через эти железные ограждения. Кроме нас, на паровоз грузилось ещё несколько человек мужчин и женщин, они расположились, стоя тоже на паровозе. Поезд двинулся. Я стою и правой рукой поддерживаю свой мешок, Настенька стоит по левую руку от меня, рядом с моим мешком стоит молодой человек, который всё ходатайствовал о поездке на паровозе. Сначала паровоз и весь состав двигался медленно, потом, проехав несколько минут, помчался во весь дух, и вот в этот момент моя рука падает, мешок исчезает, по паровозу слышен крик и плач, у людей, ехавших на паровозе, происходит то же, что и с моим мешком. Я скорее схватила мешок с мукой, он был перевязан на две части, переваливаю себе на спину. Мой спутник молодой человек куда-то исчезает. Проскочив минуту-две, поезд останавливается где-то в степи, ночью, и раздается безобразная ругань с немедленным требованием всех нас, пассажиров паровоза, сойти с паровоза. Такой подымается крик, плач, шум, что люди в страхе все спускаются с паровоза, в том числе и я с девочкой. Поезд двигается медленно, особенно женщины плачут и просят их подвезти куда-нибудь к станции. Моя девочка горько плачет, дяденька возьми нас. И вот на минутку останавливают паровоз, кричит машинист, лезьте вы девки. Я кое-как взобралась, и Настя, нас швырнули на тендер[135], на уголь, поезд тронулся, с нами 2—3 женщины. На меня напал такой страх, а как вспомню о пропавшем мешке, просто не могу удержать слез. Какой-то из паровоза мужик сунул меня, куда-то как раз против топки, а у меня от страха все дрожит, думаю, вот сейчас бросит в топку.

Шел поезд медленно, и вдруг опять остановился, и закричал машинист или кто-то, чтобы убирались с паровоза, а то сбросят. Как мы очутились на земле, не помню. Слезли все мы женщины, сидим и плачем. Ночь. Темь. У меня все же за плечами перекинут мешок с мукой. Так мы не помню сколько просидели, только уже на заре подошли к нам все те, кто был на паровозе. Поднялись мы и вместе пошли. Человек около 20-ти так дошли до Лихой. Там все куда-то разбрелись. Боже мой, Настя моя грязная, у меня платье разорвано и все в угле, да и я сама, как шахтерка, бродим по станции. Стоит какой-то состав, спрашиваю у сцепщика, куда этот состав направляется. Он говорит, до Грушевки. Я ему дала 2 пачки папирос, и он нас с Настей запер в какой-то, пустой грязный вагон, пообещав в Грушевской нас открыть. Едем и не знаем, правда ли по пути к Новочеркасску, или нет. Остановился поезд, и, смотрим, дядька открыл вагон, скомандовал, чтобы скорее спрыгивали и уходили с глаз. Потом сели на состав с цистернами. Сели на боковые стороны. Едем, а Настя моя дремит, вот-вот уснет, свалится под состав. Я ее уговариваю: Настенька, не спи, скоро скоро приедем в Новочеркасск. И вот приехали, уже ночь. А на станции в Новочеркасске состав останавливается, и со своих мест кто ехал, спрыгивают, а тут патруль солдат, всех, кто с мешками и др. поклажами, окружают и куда-то гонют. И к нам подошли, а, мешочники, и погнали и нас. Когда нас солдаты гнали, то из некоторых вагонов попадались люди, патруль к ним, а я говорю, Настя, бежим вперед скорее. Побежали, видим на платформе в повалку лежит масса какого-то люду. Я говорю, Настя, падай, ложись, и сама падаю к лежащим людям. Смотрю, проходят патрули и матом ругают, что куда-то убежали 2 мешочницы. Но мы притаились, они провели людей, куда-то к начальству. Мы немного полежали, я говорю Насте, давай бежать по линии, туда к городу, забежали за наш состав и ещё 2 линии, и пошли к городу. Ночь, совершенно не знаем, где мы. Карабкаемся на какую-то горку, в Город. Вылезли, смотрим какая-то улица, домики, но совершенно не знаем, где мы. Присели на крылечке, чтобы передохнуть и куда-то двигаться в глубь города. Смотрим, идут 2 солдата с винтовками, по направлению к станции. Мы сидим не живы, не мертвы, а мешок с мукой я сняла и положила под крылечко. Солдаты подходят и спрашивают нас, а вы кто такие и почему ночью тут сидите, идемте с нами на станцию, там пробудете до света и тогда пойдете в город, а сейчас в город нельзя идти, он, город на военном положении и ходить разрешается с 6 или 7 ч. утра. Я говорю, что мы были на работе в Кривянке, и что не знали, что город на военном положении, потому и пошли. Я предложила солдатам папиросы и спички, они охотно закурили, и я первый раз в жизни воткнула папиросу в рот и закуриваю. Выкурив, они взяли ещё по 2 папиросы и говорят, ну ладно, сидите до света и не спешите в город. И так мы с Настей и просидели на этом крылечке до света. Уже когда стало видно, решили зайти в разоренный двор, но там уже, смотрим, выходят какие-то женщины и умываются под краном колонки. Когда мы тоже вышли во двор и стали подходить к колонке, я как-то случайно глянула [на] разрушенную веранду другого большого каменного дома и вижу, там на веранде спят какие-то лохматые женщины в обнимку с мужиками. Я скорее Настю повернула обратно на улицу. Взяли свою муку и потихоньку стали двигаться по направлению к городу. Смотрю, навстречу опять 2 солдата, тоже, видно, на дежурство к станции, и говорят, откуда, девчата идете, еще рано, на базаре вас задержат. Я опять сказала что с работы с Кривянки, ну они говорят, вы вот повремените с часок, а тогда идите. Сами они пошли к станции, а мы с Настей перешли на другую сторону улицы, прошли дома 3 и присели на лавочку. Уж стало хорошо видно, уже солнышко взошло, и мы двинулись. И вот никак не вспомню, откуда мы как-то скоро вышли к базару. Ну тут уж узнали свое местожительства и направились домой.

Встретила нас мать Насти и просто нас испугалась, мы имели вид очень жуткий. Дети спали, рассказали вкратце, что с нами произошло. Она обрадовалась, что мы хотя живые, да еще с мукой. Стали месить из муки какие-то лепешки. Мы обмылись, кое во что переоделись, проснулись ребятки и стали уписывать испеченные лепешки. Да пережито было много. И потеря была большая. А я еще те деньги, что дал муж в сумме 60-ти миллионов, я их положила в сумку, где были сухие вишни. Так, что все, что было в мешке, и деньги, и Настино платье с ботинками, все погибло. Написала я мужу о случившемся, письмо. Он это письмо получил больше, чем через неделю. Пошел на толкучку, думал, что там обнаружит пропавшие у нас вещи: платья, сапоги. Ну, конечно, никаких следов. Пишет мне письмо и просит, чтобы я забирала детей, ничего с собой не брала и ехала к нему в станицу Каменскую. И вот я собрала все свои вещи, тряпье, детские одежки и даже, не помню, как у меня был с собой альбом с фотокарточками. Там были фото старые, фото моего отца, братишки. Моё фото с братом Гришей, фото моего первого сынишки. В общем – кое-что для меня в то время ценно и дорого. Собрала я всё в большую старую багажную плетеную корзину, которую с собой брать, конечно и думать нельзя было. Тут как бы только живой с детьми добраться. И вот я это свое добро в корзине оставила у той самой Лиды, которая когда-то так со мной поступила. Ну у них был свой дом, были у нее отец и мать. Занимались они выпечкой хлеба, который продавали на базаре. Больше у меня никого не было, и я оставила у них. Сама же кое-как добралась до Каменской и до хутора Погорелова. Муж мой уже жил не в хуторе, а в станице Каменской, там он еще со своим сослуживцем сняли комнату. Наступал страшный голодный 1921 год. Военные огороды погибли, ничего не выросло, была большая засуха. Паек мужу выдавали мелкую зеленую картошку и зеленые помидоры. Был у него небольшой запас муки, которую мы скоро уничтожили. И вот я пошла в Каменске в отдел народ. образования с просьбой где-нибудь учительствовать на хуторе. Сказала, что я знаю хутора Погореловку и Красновку. Мне сказали, что в Красновке есть школьное здание, но оно в большой разрухе, а в Погореловке, это часть Красновки, школьного здания нет. Если я сумею собрать детей школьного возраста и найду помещение под занятия, то разрешили мне. Сказали, что сейчас у нас учительство на хуторах работает по соглашению с населением, плата учителям или зерном, или по 2 миллиона с ученика в месяц. Поскольку моего мужа хорошо знали в Погореловке, то я там сумела собрать и из Погореловки и Красновки детей школьного возраста, и первогодков, и детей, которые учились, но бросили, так как было не до учебы. Детей набралось до 40 человек. Один казак разрешил занять хижину под школу. У этого казака было 3^ое детей школьного возраста. Когда я все собрала, столы и скамейки ходила по дворам собирать, а некоторые родители и сами посносили. И вот я из Каменска каждый понедельник до субботы уходила в Погореловку и там занималась с детьми. Занималась в 2 смены, так как были учащиеся 1^го и 2^го, и 3^го классов. Плата была у меня к субботе. Родители с учениками передавали, кто что мог. Молочка, картошки несколько штук, ячменя, жмыха-макухи, какой-нибудь сушки. Все это в маленьком количестве, но всё же я несла в Каменск в сумке корм для детей. Сама же я ела у того казака, который дал хижину под школу, и у которого было 3-ое детей. Жили они зажиточно. По утрам всегда мы завтракали суп с круто накрошеной картошкой, и бабка резала большие ломти ржаного хлеба. Мука, смешанная со жмыхом. А по праздникам пекли белый хлеб и пирожки и тоже мне давали. После воскресенья оставляли мою долю. И вот я старалась и обедать, и завтракать, или совсем не есть хлеба, или есть понемногу, чтобы собранные куски за неделю я могла понести в Каменск детям.

Страшный был 1921 год. Царь-голод унес миллионы детских жизней. Если бы остались снимки – фото, какие ужасно-жуткие были мои мальчики. С большими животами, с тончайшими ручками и ножками, и шейкой, а на щечках появлялся какой-то мох. Как я ни старалась им больше принести пищи из хутора, но у голода особый аппетит. Как говоришь, ты ешь, а он тебя ест. Было у нас в комнате отопление, чугунок со вставленной трубой, а эта труба была вмазана в печь. Ребятишки все время ютились около этого теплого чугунка. Иногда муж брал какую-нибудь свою рубашку или штаны и ходил менять в дальние хутора на соль, так как соли тоже не было. Иногда мне давали 1/2 или кусочек тыквы, и вот я приносила эту тыкву, парила, а ребята на трубе печки поджаривали внутренность тыквы, потом делили на равные части и съедали.

Царь-голод. Царь-голод идет. Все на борьбу с голодом! 1920. Российская государственная библиотека

В управлении, где работал муж, была женщина какой-то бухгалтер или счетовод. Она жила в собственном небольшом домике с сестрой. Они были очень добрые и сердечные женщины. Часто в моё отсутствие приходили к мальчикам и приносили им небольшую еду. Этих женщин мальчики всегда ждали и встречали, как каких-то волшебниц. Вот, помню, было это под рождество, у нас кушать не было ничего, кроме зеленых помидор соленых и зеленой мелкой картошки, которую я промывала, варила в кожуре, и вот эту вареную картофель дети ели. Хорошо было, когда можно было хорошо её посолить, а то ведь соли тоже не было вволю. Легли ребятки спать, конечно, с голодными желудками, а [мы] мужем пошли в церковь, происходила какая-то ночная служба в церкви. Приходим мы домой, а наши сыновья в таком восторге, говорят, что когда они спали, то приходила, наверное, добрая волшебница, и принесла нам к празднику вот такой гостинец. Да, гостинец был прямо царский. Небольшая круглая корзиночка, наполненная такою снедью, что голова кружилась смотреть только на эту пищу. Там были сваренные яички, кусочек сливочного масла. Кусочки жареной гусятины, пирожки с творогом, и всё это было покрыто сладким пирогом, начиненным каким-то вареньем. И вот, когда это появилось, ребятки не видели, только они проснулись вместе. Володя стал рассказывать Феде сказки, и вдруг увидели эту волшебную корзиночку. Они ни к чему не притронулись и терпеливо ждали нашего возвращения. Да, это незабываемо, наверно, до самой смерти. Всё же не все люди злые и жадные, есть люди и добрые, и сердечные. Как мы с мужем пошли к ним, и рассказали о всем, что пережили дети, и благодарили добрых волшебниц за рождественский подарок. Мой старший мальчик, как-то сам по себе научился читать, и читал бегло. Ему эти добрые женщины давали читать книжечки, и всё больше исторические. И вот он и нам, родителям, когда мы были вместе, многое пересказывал из прочитанного и про Ивана Грозного, и про Петра I.

Был ещё у меня памятный тяжелый случай из моей горькой жизни во время путешествия с хутора в станицу. Помню, на Северском Донце уже тронулся лед, но местами было еще много льда, и только от берегов он подтаял. Перевозчик еще не перевозил. И я в одну из суббот спешила скорее со своим пищевым заработком к детям. Был у меня за спиною мешочек, и в руках небольшая сумочка. Хорошо я шла по льду, правда, местами с трещинами. Но переступишь и скорее скорее бежишь. Вот уже подхожу к своему берегу в станице, и от берега метра 2, а как только перейдешь, то нужно было подняться на горку, и тут же стояла наша хата, в которой была наша квартира. Я всегда по льду зимой тут переходила и подымалась к своей квартире. Наша комната выходила 2^мя окнами на улицу. Казачий дом был на каком-то высоком фундаменте. И вот всегда, как я подымусь и подхожу к дому, то в окнах видела свои родные тощие фигурки мальчиков, которые один возле одного окна, другой у другого, уже на подоконниках стояли и выглядывали маму. Так было и в этот раз и я спешу, бегу и уже представляю картину встречи с детьми, как льдина, на которую я наступила, окунулась в воду, и я со всей своей поклажей тоже попала в воду. Провалилась я выше пояса. Вода, ясно, ледяная, да и в воздухе холодно, но у меня, видно, от страха полил с лица градом пот, и по спине тоже потек горячий пот. Не знаю, как я, взявши корзиночку в зубы, а мешок был на спине, стала двумя руками карабкаться к берегу, добилась до берега, вышла с воды, опустилась на землю и не могу двинуться, подняться. Вместо горячего пота, меня начало трясти, а слёзы ручьями потекли из глаз. Вся мокрая, холодная, но счастлива, что мои продукты, хотя немного и подмокли, но целы. Так я просидела несколько минут, а потом стала через силу подыматься на горку, а тут же слева и моя квартира. Хорошо, что только как с пол-часа пришел и муж домой, растопил наш чугунок, в комнате тепло. Меня скорее раздели, посадили к теплу, и я стала приходить к памяти. Видно, на моем веку написано всё, что пережила, должна пережить и делать по силе своих сил и легкое, и тяжелое в жизненном пути.

Было ещё такое происшествие тоже в этот же период. Пришла я тоже в зимнее время из хутора, как раз принесла свой заработок, пищу, и были там сушеные лесные яблочки и груши. Ну я, чтобы было больше еды, решила сварить что-то вроде киселя, заправив ячменной мучицей эти яблочки. Сварила в кастрюле, и вынесла кастрюлю в коридор, чтобы скорее остыло. Когда я вышла за кастрюлей, то слышу за дверью, которая выходит на улицу, мужской голос: говорит, я сейчас, сейчас приду, я прислушалась, слышу, что кто-то пошёл от крыльца, а там на крыльце какие-то непонятные звуки, вроде, как скулит щенок. Внесла я кастрюлю и сказала мужу, что у нас на улице, видно, кто-то подбросил щеночка, скулит. Муж мой был особенно привязан ко всему живому, и кошки, и собаки, и всякие птички, и куры. Это была для него большая забота и приласкать, и подкормить. Он сейчас же побежал за ворота, и я за ним. И что же мы видим, на нашем крылечке полусидя, завернутые в реднушки[136] две детские фигурки. Я побежала к соседям, там жили муж с женой, которые тоже работали вместе с мужем. Сказала им, они вышли, позабирали этих детей и внесли в нашу квартиру. Это оказались 2 девочки, просто скелетики, только, только обтянутые кожицей, и в обеих девочек в руках по конскому ребру, в которые они вцепились, и грызут их, как мышки. Посадили мы их на пол, они были в одних рубашенках. Я нагрела воды, их искупала, но, как ни старалась взять с их ручонок ребра, так они и не дали. Дала им по немногу только что сваренного киселя, который они проглотили мигом и ещё просят, но я знаю, что голодному много дать пищи нельзя. Я им дала тепленького чайку и через часок по маленькой лепешке, правда, испеченной со всякой всячины, и только, только что сцепленные для крепости мучицей. Они эти лепешки тоже съели и всё грызут кости. Провозилась я с ними всю ночь, так как они то и дело, то одна, то другая просились на горшочек, а за всю ночь они ребра сгрызли до капельки. Как-то перед утром уснули и, конечно, испачкались, так как у обеих был голодный понос. Утром я их опять обмыла, дала им по лепешке и горячего чайку. Это были 2 сестренки, одной 7 лет, другой 5. Это так говорила старшая уже утром, когда ко мне прилипли, как родненькие. Кто же вас посадил на наше крылечко? Папка, он сказал, я за вами сейчас приду, а мамку похоронили, и ещё братика. Да что было делать, голод косил особенно детишек. Бывало так пойдешь в Каменск на базар, там уж базар был такой, что только по месту прежнему назывался, пройдешь туда-сюда и идешь обратно ни с чем. Около базара была церковь, и вот, когда идешь на базар, то видишь голодных детей, кто сидит, прислонился к стенке, кто лежит, скорчившись, одним словом, жуть и страх, что было перед глазами. А частенько смотришь, уже детки умерли, и подъезжает подвода, и человек ездовый их, как дрова, складывает в телегу и, наверное, отвозит куда-то в общую могилу.

Дети ещё ночь переночевали, и соседка их по-немногу подкармливала, но утром же мне в понедельник, ночью рано идти на хутор, нужно же куда-то девочек определить. Был в городе такой приемник. Пошли мы с мужем, понесли этих девочек, закутав в старое, так как была зима. Сколько пришлось перенервничать, когда мы начали сдавать детей. Хорошо, что у нас соседи были свидетели, как мы их подобрали, а то говорят, что это наши дети. Как я ни доказывала, что у нас 2 мальчика, а это девочки, и все подробно рассказывали. А девочки, я их посадила на диван с лепешками в руках, уже так привыкли за 2 ночи к нам с мужем, что плачут и кричат, тетя, дядя, возьмите нас. Но куда-же. Еле, еле их от нас приняли под расписку. Я ушла на неделю на хутор. И вот в субботу забежала в этот приемник, спросить о судьбе девочек. Мне сказали, что их уже нет в живых. Как можно это забыть. Нет, нет, не забыть такое несчастье.

Самарская губерния, голод 1921—1922. Источник